СЕМИСВЕЧНИК. ЭССЕ «АННЕ ГЕРМАН» | Страница 2 из 2 | Анна Герман

СЕМИСВЕЧНИК. ЭССЕ «АННЕ ГЕРМАН» — 2

Вступление

литературный критик, публицист.

Искусство и личность в вокальном цикле эссе А.И. Цветаевой

Искусство и личность

 

«Жизнь, смерть... Но жизнь восторжествует, все равно...

И та, Вечная, и эта, которую мы помним...»

Анастасия Цветаева

Текст статьи

Судьба певцов цветаевского цикла оказывается трагичной в этом мире, но, несмотря на это, от них исходит «веяние большой доброты». Именно душевная щедрость певцов, воплотившаяся в голосе, а не красоты их вокальных данных притягивает Цветаеву.
И все же главное в этих произведениях, что и делает их цветаевскими, — стремление запечатлеть, остановить дарованное во времени чудо судьбы, чудо встречи, свидетельствующее о бессмертии души человеческой, над которой не властно время: «Жизнь, смерть... Но жизнь восторжествует, все равно... И та. Вечная, и эта, которую мы помним...»
Эссе «Анне Герман» занимает в «Восьмисвечнике» особое место. Прежде всего изумительна по своей красоте сама личность Анны Герман, её удивительная душа и божественный голос. Цветаевой с её польскими корнями, пережившей столько трагических утрат родных, оказалась по-человечески, очень лично близка трагическая судьба польской певицы. Их встреча переросла в очень дружественное общение. Оттого так и сияет пламя этой «свечи»: Цветаева открывает в, казалось бы, столь известной в своё время певице совершенно неизвестную Анну Герман — духовную глубину её личности...
Анна ГерманЯвление Анны Герман в цветаевском эссе — это само искусство во всем его диапазоне — от дионисийского, стихийного начала до высот духа. Может быть, поэтому в эссе столько птиц, образ которых раскрывает нам душу певицы в высоком полете её небесного сопрано: «в зал птицей влетела душа Анны, озарив пёрышки брызнувшим светом звуков, целой рощей птиц, о землю ударившись»; «птицей в польском золотистом оперении влетела она в русскую музыку»; «щебет птичкой перепорхнул в голос Анны»; «несколько нот вдруг резко и звонко забрасываются в светлый верхний регистр — «поднебесье» инструмента — <...> реют как птицы над широким солнечным ландшафтом»; «с птичьего полёта?»; «так жаворонок купается в солнечном воздухе — и поёт, — и все птицы в лесу!..».
Цветаева затрагивает ключевую для XX века проблему взаимосвязи искусства и нравственности, творчества и личности. Эссе пронизано сквозной интенцией эссе «Искусства при свете совести» М.И. Цветаевой: искусство — явление природы, но должное быть просвещённым внутренней ответственностью поэта, «огнём его совести». А.И. Цветаевой при всей её эмоциональности присуща эта духовная трезвость, не позволяющая «под влиянием красоты, или любви, или знания» забыть тот «смысл, который раскрывается ими», делать «предметом наслаждения то, что должно быть предметом созерцания» [Антоний — 2000:147].
И в этом А.И. Цветаева длит великую традицию русской культуры, предпочитающую творению — личность творца, традицию, воспринимающую искусство как средство («мост»), а не самоцель. В этой традиции исток творчества видится, словами М.М. Пришвина, в том, что «глубже» искусства, эстетизма — в созерцании красоты божественной природы человека: «Русская литература, конечно, в красоте вырастает, как всякое искусство, но её поддерживает вот это нечто, существующее в жизни вне красоты. Что это? Вот «Война и мир», и в ней лучатся глаза некрасивой княжны Марьи» [Пришвин — 1969:140].
Эссе «Анне Герман» — «праздник о человеке» [А. Цветаева — 1991:251, 259], его сущностном, райском богоподобии, о человеке, «ради чуда явленья которою — стоило жить на земле!» [А. Цветаева — 1991:289]. Цветаевское видение человека преображено светом христианского гуманизма — трепетным ощущением уникальности, драгоценности личности в её хрупкости и вечности: «Отчего же так мил человек, так драгоценен, что в мгновенном затмении кажется драгоценней всего... <...> отчего же так мил человек, тленный, подверженный всем влияниям, как огонь на ветру? Что же светит в нем, как маяк в ночи, как лучина — в темной избушке? Образ и подобие Божие? Марины Цветаевой: ...Тем ты и люб, что — небесен...» [А. Цветаева — 1992:113, 118].
Это любовное созерцание, «всеприемлющее любовное утверждение человека» в его конкретности, противопоставленное равнодушию, неприязни, забвению, является самим принципом эстетического видения: «Только бескорыстная любовь по принципу «не по хорошу мил, а по милу хорош», только любовно заинтересованное внимание может развить достаточно напряженную силу, чтобы охватить и удержать конкретное многообразие бытия, не обеднив и не схематизировав его» [Бахтин — 1994а:59]. В подлинном искусстве именно человек — центр, единственная ценность эстетического созерцания: он «и мыслится, и видится, и любится»; произведение искусства «приобретает значение, смысл и ценность лишь в соотнесении с человеком, как человеческое» [Бахтин — 1994а:57].
Эссе предваряет эпиграф о розе — любимом цветке певицы, выражающем суть её личности:
«...Но она была из мира, где самое
Прекрасное имеет злейший рок,
И, роза, она прожила сколько живут розы —
Течение одного утра...»
[А. Цветаева — 1984].
И само эссе раскрывается подобно распускающейся розе — любовью к Анне Герман.
Эссе открывается «одой» певице, в которой по-цветаевски берётся сразу самый высокий аккорд: «Анна Герман ушла в зените своей славы, в зените своей красоты.
Сама душа Лирики звучала и томилась в невыразимой словами прелести её голоса, сама Любовь тянула к нам руки в каждой её песне, само Прощание прощалось с нами в её интонациях, в каждом углублении певческой фразы, сама Природа оплакивала свой расцвет и своё увядание — потому так неотвратимо очарование её тембра, и только те, кто слышал её пение, могут понять скорбь расставанья с ним. Если я проживу еще год и несколько месяцев — мне пойдёт уже десятый десяток — я за мою жизнь слышала не один, казалось, неповторимый голос певицы — но только голосу Анны Герман принадлежат по праву слова: неповторимый и несравненный» [А. Цветаева — 1984].
В этом «гимне» воспевается личность певицы, в явлении которой воплотился феномен божественного, «ангельского», родного пения, отмеченный многими, — та идеально воплощённая в звуке, ставшая интонацией интенция, которую М.И. Цветаева услышала в поэзии Рильке: «Эта строчка — чистая интонация (интенция) и, значит, чистая ангельская речь» [Рильке — 1990:94]. Орфейному слиянию в песне мелодии, мотива и её смысла посвятил стихи и сам Рильке:
Ein Hauch um nichts.
Ein Wehn im Gott.
Ein Wind.
(Для песни только Бог один — начало. Она — молитва. И порыв. И ветер).
Эту пылающую метафизичность Анны Герман А.И. Цветаева увидела в портрете эстонской художницы И.В. Бржеской: «Она написала её в профиль, в её рост — высокий, в чёрном платье, в волне светлых волос, на фоне густой синевы. Я не видела портрет. Я лежу в больнице, где Ирина и Анна — обе — навестили меня. Но я закрываю глаза, и вижу его там зрением мальчика Кая, которым он видел в детстве своём девочку Герду, — и я слышу поющую Анну, и сердце моё пылает» [А. Цветаева — 1994:6].
Эссе написано в форме посмертного послания, приношения, отсылающей к некоторой традиции: вспоминается и цветаевское «Новогоднее» (поэма, написанная спустя сорок дней со дня смерти Рильке, но обращённая непосредственно к нему), и знаменитые ахматовские строки «Вот это я тебе, взамен могильных роз», «письмо от Марины» из «Венка мёртвым», и «Сретение» И. Бродского, обращённое к ушедшей А. Ахматовой. Цветаева не считается с фактом физического отсутствия певицы, не делает её объектом в эссе: «живое о живом» (и даже не о, а о А. Герман), эссе обращено к ней — «дотронуться сердцем нетрудно».
Это внутренняя философия цветаевского эссе — философия христианского персонализма, видения человека не как объективированной, завершённой извне вещи (монологический подход), а как единственного, бесконечного, незавершимого, равноправного «я», субъекта, личности, обладающей встречной активностью души (диалогический подход). Личность нельзя «связать актом познания (вещного)», но её самораскрывающемуся свободному становлению бытия «можно приобщиться» [Бахтин — 1996:8]: «мысль о Боге в присутствии Бога, диалог, вопрошание, молитва. Необходимость свободного самооткровения личности. Здесь есть внутреннее ядро, которое нельзя поглотить, потребить, где сохраняется всегда дистанция, в отношении которого возможно только чистое бескорыстие; открываясь для другого, она всегда остаётся и для себя. Вопрос задаётся здесь познающим не себе самому и не третьему в присутствии мёртвой вещи, а самому познаваемому. Значение симпатии и любви. Критерий здесь не точность познания, а глубина проникновения» [Бахтин — 1994.6:7]. Этот диалогический подход любви, возможный лишь в неовнешняемом личность художественном творчестве, и осуществляется в цветаевском эссе.
Последнее слово в его незавершённости Цветаева оставляет не за собой, а за Анной — так гениально в последней строке чистым голосом Анны Герман достигая её присутствия, в имени раскрывая благодатную полноту её личности: «И вот, после всего у меня в руках пластинка Скарлатти в исполнении Анны Герман с надписью: «Дорогой Анастасии Ивановне с любовью — Анна» [А. Цветаева — 1984]. Прошлое возвращается в настоящее, непреходящее, открывается сокровенный смысл жизни — любовь, преодолевающая смерть... И «душа свободно говорит нам о своём бессмертии», так как «д о к а з а т ь его нельзя» [Бахтин — 1996:8].
В этом последнем «аккорде» А.И. Цветаева приоткрывает тайну духовности певицы. Ему созвучны слова её мужа, пана Збигнева Тухольского, на вопрос о главной черте личности Анны Герман ответившего: «Любила других людей».

Анна Герман в искусстве

Письмо А. Герман — А.И. Цветаевой от 8 января 1975 года
«Варшава, 8.1.75
Уважаемая, дорогая Анастасия Ивановна!
Примите пожалуйста мою большую благодарность за Ваш чудесный подарок — Вашу книгу. Я её прочитала и все время к ней возвращаюсь, особенно в этот сказочный мир детства.
И я себя там нашла, несмотря на то, что моё детство было очень трудное.
Вы, дорогая Анастасия Ивановна, наверное, принадлежите к тем людям, которые навсегда сохранили в себе детскую чистоту души, сердца. Об этом говорит Ваш светлый, спокойный, бесконечно добрый взгляд.
Грусти тоже очень много в Ваших глазах, но даже она добра, она прощает...
Как мне хотелось бы заварить для Вас хорошего чаю, угостить Вас и потом в полумраке настольной лампы — спеть Вам мои любимые песни... Но это невозможно — Вы так близко и так далеко!
Уже час ночи — я посылаю Вам самое тихое и нежное «спокойной ночи» и лучшие мои пожелания — будьте здоровы, дорогая Анастасия Ивановна, и вопреки этому шумному и несправедливому свету — счастливы.
Ваша Анна Герман»

 

КОММЕНТАРИИ

1. Андерсон (Anderson) Мариан (1897-1993) — американская камерная и оперная певица (контральто) негритянского происхождения. Одна из крупнейших камерных певиц XX века, по словам одного из музыкальных критиков, — «библейский голос», «голос, который встречается раз в сто лет!» (Артуро Тосканини). Обладая голосом огромного диапазона, исполняла и партии сопрано. Первая негритянская певица, выступившая на сцене «Метрополитен Опера». В Советском Союзе гастролировала в 1934-1935 гг. [См. также: Пухальская — 1996:88-89].
2. Лодий Зоя Петровна (1886-1957) — русская советская камерная певица (лирическое сопрано), педагог. Выдающаяся представительница русской школы камерного пения. Организатор и преподаватель класса камерного пения в Московской (1930-1935 гг.) и в Ленинградской (1933-1957 гг.) консерваториях (с 1939 г. профессор). Летом 1928-1931 гг. З. Лодий отдыхала в Коктебеле [Волошин 1994:438-452]. [См. также: Цветаева 1995а:78; Пухальская 1996:86-88]. Певицу ценил и М.М. Бахтин, который был знаком с её мужем — филологом, переводчиком, профессором Петербургского университета С.А. Андрияновым. Бахтинское восприятие певицы удивительно близко цветаевскому: «Зоя Лодий — это была замечательная певица, только не оперная, а камерная певица, исключительной тонкости. Она исполняла произведения очень редкие, потом, произведения национальные. Она несколько лет специально изучала итальянские песни в Италии. <...> Но она тоже рано умерла. Она была несколько горбатой, Зоя Лодий, но лицо у неё было великолепное. Между прочим, сейчас известностью пользуется надгробие её, мраморное надгробие, сделанное каким-то художником <...>» [Беседы 1996:112].
3. Семисвечник наподобие древа (менора) был описан Богом Моисею в откровении о создании скинии (Исход 25:31-39). О семёрке как «благословенном числе», «священной цифре» — не только своей, но и Р.М. Рильке — М.И. Цветаева писала: «(Быть на седьмом небе от радости. Видеть седьмой сон. Неделя — по-древнерусски — седьмица. Семеро одного не ждут. Семь Симеонов (сказка). 7 — русское число! О, еще много: Семь бед — один ответ, много)» [Рильке — 1990:93]. Затем это отразилось в «Поэме Воздуха»: «Семь — пласты и зыби! / Семь — heilige Sieben! / Семь в основе лиры, / Семь в основе мира. / Раз основа лиры — / Семь, основа мира — / Лирика» [А. Цветаева — 1994:143].
4. Исходя из упоминания А.И. Цветаевой в начале эссе своего возраста («Если я проживу еще год и несколько месяцев — мне пойдёт уже десятый десяток»), можно предположить, что работа над эссе началась накануне 90-летия писательницы, в возрасте 88 лет, — в начале 1983 г., когда, по воспоминаниям А.Н. Качалиной, она принесла писательнице фотографии и последние письма А. Герман.
Летом 1983 г. Цветаева, как обычно, отдыхала и работала в эстонском посёлке Кясму, недалеко от почитаемой ею православной святыни — Пюхтицкого Свято-Успенского монастыря, где в Праздник Успения Пресвятой Богородицы (28 августа) она погружалась в Святой Источник. 29 июля 1983 г. Цветаева посылает из Кясму открытку А.Н. Качалиной: «Дорогая Анечка, сообщаю Вам, что буду перерабатывать написанное об Анне Герман, что Вам передали от меня там есть повторы — и длинноты. Укорочу и будет лучше.
И Вы мне сообщите, где будет издаваться этот сборник воспоминаний, в каком издательстве? Обнимаю Вас, храни Вас Бог! Ваша А. Цветаева» (Архив А.Н. Качалиной). Эта черновая машинопись эссе с правкой Цветаевой хранится в личном архиве А.Н. Качалиной (Москва).
Окончательный текст датируется «23-24 авг<уста>, 1983 г. Кясму» [А. Цветаева — 1984], таким образом, эссе было закончено накануне годовщины со дня кончины певицы.
Впервые эссе было опубликовано без эпиграфа и с сокращениями в журнале «Звезда» (1984. № 3). Еще в более сокращённом виде, без эпиграфа и столь важных цветаевских курсивов, с опечатками эссе включено в сборник А.И. Цветаевой «Неисчерпаемое» (М., 1992). Полностью (с эпиграфом и без сокращений, с приложением некоторых фотографий) эссе вошло в неизданный машинописный сборник А.И. Цветаевой «Зерна памяти» (1984), составленный Г.К. Васильевым, Г.Я. Никитиной и подаренный автору на 90-летие. В 1984 г. в журнале «Советская литература» появился перевод на польский язык опубликованного в журнале «Звезда» эссе (Cwietajewa А. Anna German/ Пер. W. Bienkowska// Literatura Radziecka. 1984. №12. С. 1 53-162). Эссе было также опубликовано в польской газете «Forum» (1984. 13 сент.) и затем вошло в сокращённом виде в сборник воспоминаний об А. Герман «САМЫЙ БОЛЬШОЙ ЭЛЬФ МИРА», собранный и опубликованный М. Призван (Pryzwan М. Najwiekszy elf swiata. Wspomnienia о A. German. Warszawa, 1999. С 38-47).

5. Мкртчян Елена Владимировна — русская камерная певица (контральто). Музыкальное образование получила в Академии им. Гнесиных, Московской государственной консерватории и в ГИТИСе. Ученица П.Л. Трониной. В репертуаре певицы — музыка семи веков (свыше 800 произведений): от итальянских лауд XIII века и русской духовной музыки до современных произведений. Первая русская певица, исполнявшая русскую духовную музыку в Ватикане. Единственная иностранная певица, приглашенная принять участие в немецком национальном фестивале «Шубертиана». В 1996 году издательством «Петрополь» и Царскосельским лицеем певице была присуждена «Пушкинская царскосельская премия» петербургских поэтов «За бескорыстное и беззаветное служение отечественной культуре». В 1996 году пела в сопровождении оркестра Е. Колобова в Карнеги-холл в Нью-Йорке. О Лине писали статьи С. Губайдуллина, Н. Каретников, А. Сокуров, Д.С. Лихачев. Певчая церковного хора Свято-Никольском храма в Пыжах на Большой Ордынке в Москве.
6. А.И. Цветаева познакомилась с А. Герман в 1972 года на её концерте во время первых после катастрофы гастролей в Москве. Видимо, в конце ноября 1974 г. А.И. Цветаева подарила певице вышедшее второе издание своих «Воспоминаний», прочитав которые А. Герман написала автору книги письмо от 8 января 1975 г. (Личный архив А.И. Цветаевой). В архиве А.И. Цветаевой хранится копия её ответного письма от 29 января 1975 г. По воспоминаниям подруги А. Герман, музыкального редактора студии грамзаписи «Мелодия» А.Н. Качалиной, записи певицы А.И. Цветаева слушала по её приглашению на «Мелодии», о чем А.И. Цветаева упоминает в дарственной надписи А.Н. Качалиной на книге «Воспоминаний»: «<...> с благодарностью за высокое наслаждение слушания Анны Герман 8 мая 1975 г. — с Вашей помощью, доброй, ко мне» (Архив А.Н. Качалиной). После очередных гастролей певицы в Москве А.И. Цветаева написала А. Герман письмо от б июля 1975 г. (Личный архив А.И. Цветаевой), на которое певица ответила после рождения сына — это письмо цитируется в эссе. Следующая встреча произошла в мае 1977 г., когда гастролировавшая в Москве А. Герман навестила А.И. Цветаеву в больнице. Последние встречи можно отнести к концертам певицы в Москве в 1979-1980 годах. В эссе А.И. Цветаева смещает хронологию этих событий, подчиняя её раскрытию личности Анны Герман.
7. Из стихотворения М. Цветаевой, посвящённого О. Мандельштаму, — «Гибель от женщины. Вот знак» (1916).
8. Строки из «Утешения господину Дю Перье» (ок. 1598) крупнейшего поэта французского классицизма Франсуа Малерба (1555-1628) в переводе А.И. Цветаевой. Стихи Малерба обращены к другу, потерявшему юной дочь Маргариту. Видимо, не без отсылки к этим стихам Малерба, мотивы розы и смерти переплетаются с мотивом пения в V сонете из «Сонетов к Орфею» (1 922) Р.М. Рильке, посвящённых памяти рано умершей дочери друзей поэта — Веры Оукамы Кнооп:
«Надгробия не надо. Только роза
раз в год ему во славу пусть цветёт.
Ведь то Орфей. Его метаморфоза
во всем. Ничто его не назовёт
точней. Всегда, когда приходит пенье
и вновь уходит, это все — Орфей.
Уже и то, что розы он цветенье
переживёт хоть на немного дней —
не дар ли нам? Ужель он обречён
лишь смертью пробуждать в нас это знанье?
Коснувшись словом сфер нездешних, он
и сам уходит от всего земного.
И струн в его руках легко дрожанье,
и лёгок шаг его, покорный зову»

[Рильке — 1999:134].

9. Например, музыкальным критиком Ежи Вальдорфом: «Я ценю Анну Герман за лиризм, органически присущий самому звучанию её голоса, чистого, холодного и вместе с тем такого сладостного; от звука к звуку этот голос ведёт тончайший слух, какой бывает только у превосходных скрипачей» [Цит. по: Голос — 1988:14-1 5].
10. Интенциональность стала ведущей темой их переписки: «И опять я почувствовал, будто сама природа твоим голосом произнесла мне «да», словно некий напоенный согласьем сад, посреди которого фонтан и что еще? — солнечные часы. О, как ты перерастаешь и овеваешь меня высокими флоксами твоих цветущих слов!» [Рильке — 1990:90-91].
11. Буквально: «Дуновение вокруг пустоты. Веяние в Боге. Ветер». В этом третьем сонете цикла пению как земной страсти-обладанию противопоставлено истинное пение — чистое бескорыстие любви, духа, подлинное бытие [Рильке — 1999:133].
12. В райской первозданности живописи Бржеской Цветаева видела противовес направлению современной ей «падшей» живописи Кая, в глазу которого — искорка хохочущего «зеркала демонского»: натурализм, стилизация, карикатура [Цветаева — 1994:6].
А.И. Цветаева находилась в 42-й Клинической больнице в мае 1977 г. [Цветаева — 1984 г]. По воспоминаниям А.Н. Качалиной, А. Герман навестила А.И. Цветаеву в больнице не с И. Бржеской, а с ней. В это же время из Таллина приехала И.В. Бржеская (1909-1990) — художник-портретист (с 1952 г. жила в Эстонии, друг А.И. Цветаевой, автор нескольких её портретов), чтобы написать портрет выступавшей в Москве Анны Герман.
Прочитав эссе о певице в «Звезде», Бржеска в письме к Цветаевой от 14 апреля 1984 года вспоминала об истории создания портрета: «<... > я обещала для её музея портрет, (который пока в Москве). Но ведь все это было так уникально, что кто-нибудь это и опишет, т.к. таких случаев не было. <...> я обнаружила что забыла ультрамарин. И Леня — зять — повёз меня (перед сеансом с Анной) к старой коллеге — еще активной живописке — и она взвыла, поражённая всем этим: — Ирка! Ты что — гений или сумасшедшая?! Такую трудную модель на таком большом холсте писать в такой срок?! (1-1/2 часа было у Анны...) И портрет им обоим так понравился, что сделали пластинку с ним...» (Личный архив А.И. Цветаевой). Репродукция портрета была использована для оформления грампластинки Анны Герман (М.: Мелодия, 1977). Портрет относят к особым удачам художницы: «портрет, написанный с нежностью и предчувствием боли, в нем с особой силой сказалось свойственное её искусству необъяснимое это предчувствие <...>. Они познакомились в Москве. Анна была очень занята, и вот искусство «алла прима» («живопись по сырому» (италь.), без поправок, требующая окончания работы за один сеанс, до подсыхания красок. — А.М.) сказалось во всей мощи — быстро, глубоко, с проникновением. Здесь все прочтёшь — и любовь А. Герман к её двум отчизнам, её душевную тонкость и напряжение, и — предчувствие уже недалёкой трагедии...» [Храброва — 1994:15].

13. Оригинал письма хранится в архиве А. И. Цветаевой. Письмо является ответом на подаренную писательницей певице книгу своих «Воспоминаний».
Письмо написано на открытке с фотографией башни в стиле классицизма с надписью: «Варшава. Саксонский сад. Водонапорная башня (1854, проект Д. Мерлини). Фот. Я. Ястржебского и А. Качковского» — перевод с польского.
На конверте — помета рукой А.И. Цветаевой: «Певица, любящая петь в Москве».

14. Речь идёт о книге А.И. Цветаевой «Воспоминания» (Изд. 2-е, доп. М.: Сов. писатель, 1974). В личном архиве А.И. Цветаевой хранится листок с адресом певицы, на котором рукой Цветаевой записано: «Певица, на наших (у нас) гастролях получившая мою книгу и на неё ответившая, обещая мне пригласить на её следующий концерт в Москве в 1975».
15. А. Герман раскрывает личность А.И. Цветаевой через впечатление от открывающего книгу фотопортрета автора.

 

 


  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(2 голоса, в среднем: 5 из 5)


Материалы на тему



Футер


    Литературно-музыкальный портал Анна Герман       К 70-летию Победы: пятилетняя Марина Павленко – участница III МТК «Вечная Память» (песня «Прадедушка»)       Царь-освободитель Александр II       Театр песни Анны Герман: фильмы и концерты       Джульетта - Оливия Хасси       ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ - ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ       Белый генеарл - генерал Михаил Скобелев       Публицистика | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Валентина Толкунова - СЕНАТОР       Владимир Васильев и Мир Балета       Орфею ХХ века МУСЛИМУ МАГОМАЕВУ       Грязная ложь КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ       ПРОРОЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО       Анастасия Цветаева | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Официальный видеоканал Марины Павленко       Они стали светилами для потомков       Ирина Бокова: «Образование — залог устойчивого развития мира!»