АННА ГЕРМАН | Страница 9 из 26 | Анна Герман

АННА ГЕРМАН — 9

Вступление

журналист, поэт-песенник.

Анна Герман в студии грамзаписи «Мелодия»Книга Александра Жигарева «Анна Герман» является, как говорили раньше, продуктом своего времени: в Советском Союзе нам дозволено было знать об Анне Герман только то, что изложено в этой книге. Сегодня мы знаем, что происхождение певицы скрывалось специально; оно было нежелательным как для самой певицы, так и для её семьи, но еще больше для СССР, потому что российские немцы — народ, из которого она вышла, до сих пор не реабилитированы. Этот факт уж очень диссонировал с всемирным признанием певицы. Только в 2008 году, с публикацией на страницах портала Федерального журнала «Сенатор» документальной повести «Неизвестная Анна Герман» Артура Германа, родного дяди певицы, наконец, мир узнал правду об Анне Герман и о её происхождении. Редакция решила сохранить книгу А. Жихарева в списке публикуемых здесь произведений об Анне Герман — как документальное свидетельство о времени великой певицы и нелегком пути к правде о её жизни.

Текст статьи

Анна Герман в журнале СЕНАТОР— Ничего, у меня машина, — решительно ответил молодой человек. Если пани позволит, он приедет во Вроцлав.
Анна оставила ему свой адрес. Через неделю от Збигнева (так звали молодого человека) пришла открытка. Анна ответила на его открытку из вежливости. Он прислал еще одну, в которой приглашал ее в ближайшее воскресенье на ужин в ресторан. Но в пятницу Анна уехала на гастроли, сокрушаясь, что ее письмо, по-видимому, придет позже и он промчит от Варшавы до Вроцлава напрасно... Каково же было ее удивление, когда после концерта в городке, примерно в семидесяти километрах от Вроцлава, к ней подошел с цветами тот самый застенчивый инженер. Она узнала его сразу, уж очень он отличался от остальных: был на голову выше толпы.
— Вы? — изумилась Анна.
— Я, — улыбнулся инженер. И тут же добавил: — Вы, оказывается, певица! Чудесно поете, я уже слышал вас раньше по радио... Мне очень нравится, как вы поете.
— Ну и что? — иронизировала Анна. — Вы ко всем певицам, которые вам нравятся, мчитесь на такие дальние свидания?
— Не ко всем. Вы первая...
— Ну, раз я первая, тогда поехали ужинать! Учитывая затраты на бензин, плачу я!..
На ночь инженера с трудом удалось устроить в многоместный номер — гостиничное общежитие. Утром чуть свет он уехал в Варшаву, обещая в ближайшее время снова разыскать Анну. Уехал и исчез...
«Наверное, я не оправдала его ожиданий, а может, как увидел меня ближе, так я ему и разонравилась». Она была в растерянности: взял и исчез без следа, а у нее ни его адреса, ни номера телефона. Ее охватило какое-то смутное чувство, которого раньше она никогда не испытывала, — горечь, досада, тоска и разочарование. Словно тонешь, а спасательный круг уплывает от тебя все дальше и дальше, и глядишь — исчез, подхваченный быстрым течением...
Они снова увиделись во Вроцлаве. Анна заглянула домой ненадолго. Инженер терпеливо ждал ее на кухне, шуршал газетой, тихонько покашливал. Она пригласила его в комнату, пили чай с бабушкиными пирогами.
— И что же, вы так всю жизнь собираетесь проездить? — с интересом спросил инженер.
— Если хватит сил, до пенсии, — ответила Анна, отпивая глоток горячего чая.
— Правда? — недоверчиво переспросил инженер.
— Правда, — кивнула Анна.
— А я, понимаешь ли, — вдруг сбившись на «ты», взволнованным шепотом заговорил инженер, — как раз собирался предложить тебе выйти за меня замуж...
За занавеской в углу, где ютилась бабушка, раздался звон бьющегося стакана.
Анна рассмеялась:
— Вот видите, из-за вас уже и посуду бьют!
— Это к счастью, — убежденно сказал Збигнев.
— Как же это вы так — сразу с предложением? Ведь вы меня совсем не знаете. А может, я ужасная — злая, скупая, ревнивая?
— Нет, ты добрая, хорошая, красивая, — все тем же шепотом говорил инженер. И смущенно добавил: — Я делаю вам официальное предложение.
— Была не была! — чокаясь с гостем стаканом чая, беспечно заключила Анна. — Я подумаю.
Они расстались спустя час, и Анна оказалась во власти какого-то удивительного, до сих пор незнакомого ей чувства. Любит ли она инженера? Она улыбалась при этой мысли. Разве можно любить человека, которого знаешь так мало, да и видела всего лишь несколько раз? Большой, плечистый: нос, подбородок — как у боксера; изрезанный морщинами лоб. Однако непосредственность в общении, трогательная, беззащитная искренность, а главное — влюбленность, которую чувствуешь без всяких слов, — все это взволновало Анну, заставляло ее все время мысленно возвращаться к нему...
Он часто звонил ей после концертов, неизвестно каким образом узнавая, где выступали артисты. Расспрашивал о здоровье, о том, как прошли концерты, ни разу не напомнив о своем предложении. Анне уже начало казаться, что во Вроцлаве он просто пошутил. Неожиданно он приехал в Еленю-Гуру, где они выступали. Элегантно одетый, в белой накрахмаленной рубашке, с букетом цветов в руках.
— Ну так как? — по-деловому справился Збигнев. — Обдумала мое предложение? Время у тебя было.
— Ой-ой-ой, — лукаво усмехнулась Анна и уже серьезно сказала: — Я обдумала. И вот что скажу: не будем спешить, давай получше узнаем друг друга. Тогда сможем понять, действительно ли это любовь...
Теперь Збигнев Тухольский стал чуть ли не постоянным членом Жешувской эстрадной труппы. Артисты привыкли к его постоянным появлениям — то поздно ночью после концертов, то в раннее воскресное утро; когда он, небритый и невыспавшийся, вылезал из запыленного автомобиля у очередной гостиницы.
— Ну, как там Аня? — спрашивал он у прогуливавшихся около гостиницы артистов, вышедших глотнуть свежего утреннего воздуха.
— С Аней все в порядке! — весело отвечали ему. — Ждет тебя не дождется!
Анна испытывала какую-то внутреннюю неловкость перед Збигневом. Он был вынужден проезжать огромные расстояния в ночное время, усталый, после работы. Он совсем не высыпался, выглядел разбитым, под глазами круги. Но глаза его весело блестели! Она просила его приезжать только по воскресеньям. Он не спорил, улыбался, целовал ее, обещал слушаться. И опять появлялся среди ночи. Анна снова принималась за свои укоры, взывала к благоразумию. Но сердце ее таяло от нежности, благодарности... Когда его не бывало по нескольку дней, она начинала не на шутку тревожиться: не случилось ли чего? Не попал ли он в катастрофу на плохо освещенной дороге? Ей представлялись жуткие картины, и она вздрагивала при каждом стуке в дверь. Зато с каким облегчением вздыхала, когда в дверях появлялся Збигнев, как всегда, обросший, усталый, но явно счастливый и соскучившийся...
Однажды, проводив его в Варшаву, Анна отправилась в буфет позавтракать. Был ранний час, и в буфете почти никого не было. Она села за столик, заказала яичницу и стакан крепкого чая. К ней подсел Юлиан Кшивка. Всем было известно, что пан Юлиан встает рано, как бы поздно он ни отправлялся спать.
— Привет, — кивнул он Анне и, не спрашивая разрешения, грузно опустился на свободный стул. — Проводила своего Збигнева?
Она кивнула головой.
— Ох, чует мое сердце, скоро свадьбу сыграем! Ведь так, Анна? Без свадьбы вы же не можете...
— Почему не можем? — удивилась Анна.
По синеве под глазами и отечности Аня поняла, что пан Юлиан либо не выспался, либо нездоров. Это с ним бывало редко. Но уж тогда он становился грубым и развязным. Ей не хотелось продолжать беседу, но Кшивка как раз разговорился.
— Вообще-то я думаю, Збигнев бросит свою работу.
— Почему же это?
— Ну как — почему? — продолжает пан Юлиан. — Это же само собой разумеется. Ты способная певица, а вскоре можешь стать и звездой. Тебе нужен не просто муж, как у пани Ванды, пани Магды и пани Зоей. Тебе нужен муж-импресарио, который бы постоянно вел твои дела — в концертных бюро, на радио, на телевидении, в грамзаписи. Ты прежде всего артистка, потом человек. Этим ты и должна руководствоваться. А не чувством. Ты себе не принадлежишь, ты принадлежишь профессии. И тебе нужен не просто человек, на плечо которого ты можешь опереться и выплакаться, когда тебе трудно... Одним словом, будет у тебя достойный менеджер — будет все в порядке. Как говорят американцы, «о'кэй»!
У Анны непроизвольно навернулись слезы. Она не могла представить себе Збигнева в роли ловкого импресарио, постоянно вертящегося в концертных организациях, умело завязывающего связи, часами подкарауливающего нужных людей. Несмотря на рост и внушительную внешность, он наверняка окажется совершенно беспомощным в мире «деловых» людей — пронырливых, суетливых, подобострастных, «не умеющих» обижаться на сильных и могущественных, жестоких и беспощадных к тем, кто от них зависит...
Дело ее жизни — сцена, песня — и личная жизнь вдруг оказались связанными паном Юлианом в один узелок, развязать который просто невозможно. Так что же она, современная певица, должна стать рабыней XX века? Искать себе мужа не по сердцу и любви, а по «деловым» качествам?! Анне сделалось не по себе от жестоких слов пана Юлиана...
В то утро, запершись в номере гостиницы, она долго и безутешно плакала... Есть ли выход в этой ситуации? Поговорить со Збышеком, рассказать ему о сложностях и противоречивости ее профессии? Или сказать, чтобы забыл ее, не приезжал больше? Нет, этого она сделать не сможет... Значит, надо довериться судьбе! И бороться за счастье. И за счастье на сцене. Пусть будут потери, страдания, обиды, досада. Пусть останутся, как говорят администраторы, «неиспользованные возможности». Но взамен будет обычная человеческая жизнь с правом любить и быть любимой.
Пожалуй, Збышек был тот единственный человек, который однажды нашел для нее слова жалости. Даже мама и бабушка смотрели на нее как бы глазами зрителей. А зрители понаслышке знают и не очень-то верят в многотрудность черновой работы артиста. Родные расспрашивали Анну о том, как принимают ее на концертах, какие песни она сейчас поет, какие у нее дальнейшие планы... Ну совсем как интервьюеры. Правда, иногда они восклицали: «Все в дороге да в дороге! Не надоело? Устала ведь!» Это были слова вежливости, долга в отношениях близких людей, а не осознанного понимания всей сложности и тяжести ее работы.
Впрочем, Анна никогда и не требовала для себя особых привилегий. Все люди трудятся, возвращаются с работы усталыми, и пока не изобретен такой прибор, который бы регистрировал абсолютно точную нагрузку, физическую или нравственную, характерную для той или иной профессии. Она не сумела проработать по своей основной специальности ни дня. Лишь раз во время практики оказалась в шахте и тут же начала думать о тяжести шахтерского труда, о людях, которые ежедневно опускаются и трудятся под землей. «А я бы смогла так?» — спрашивала она себя. И сама же отвечала: «Конечно, привыкла бы, как все».
Особенность своей профессии она видела в том, чтобы все эти уставшие после работы люди не замечали бы ее «труда». Они должны видеть ее на сцене веселой и красивой. И уходить с концерта не только в хорошем настроении, получив заряд бодрости, но и отдохнувшими, помолодевшими, с ощущением праздника. А этот праздник должна подарить им она — фея из сказки, там, на сцене, волшебно избегнувшая обычных бед и горестей, физических травм и головной боли, неотвязных людских забот.
И все-таки... Она мечтала о том, чтобы ее саму хоть раз пожалели, посочувствовали ее кочевой жизни со всеми ее издержками и неудобствами, пожалели бы не ради красного словца, а искренне, глубоко, по-настоящему. От любви и нежности. Мечта сбылась наконец. Збышек гладил ее по голове, прижимал к своей крепкой груди и тихонько шептал: «Эх ты, бедулька моя, моя ты бедулька, моя замученная бедулька!..» Она заплакала от этих слов. Будто встретились они не после недельной разлуки, а расстаются навсегда... А потом засмеялась — от счастливого ощущения доброты, надежности, защищенности.
К счастью, завтра было воскресенье и не надо было никуда спешить, не надо было провожать Збышека. Можно было поспать подольше, отдохнуть. А сегодня выпить шампанского, включить транзистор «Спидола», послушать, как поют другие, помечтать, поболтать о пустяках. И отогнать подальше тяжелые мысли и сомнения.
И зиму и весну 1964 года Анна чувствовала себя особенно счастливой. Это ощущение выросло стремительно. Радость жить, любить и быть любимой слилась с жаждой петь, дарить эту радость людям. Петь легко, как никогда. Она репетировала ежедневно по четыре-пять часов, не чувствуя усталости, с настроением радостного и искреннего веселья. Это настроение, как электрический заряд, передавалось музыкантам, и те почти не роптали, хотя и не привыкли помногу репетировать. Они словно ощущали сопричастность возвышенному искусству, понимая, что имеют дело с редким дарованием. И так старались, будто от них зависела дальнейшая судьба Анны. Работа не кончалась и после репетиций. Она пела наедине с собой. Негромко, боясь, что ее кто-нибудь услышит...
Теперь ее выступлениями заканчивали концерты. Она пела восемь песен и потом три-четыре раза выходила на бис. Отказывалась от приглашений на банкеты и товарищеские ужины, которые теперь сыпались как из рога изобилия, и после концерта спешила в номер, принимала ванну, наскоро съедала что-нибудь и поскорее укладывалась спать с редким чувством безмятежности и покоя, на несколько секунд представив себе доброе лицо Збышека с такими преданными глазами, и тут же засыпала...
О том, что в этом году ей предстоит принять участие в фестивале польской песни в Ополе, она узнала в апреле (фестиваль начинался в конце мая). Причем не от Юлиана Кшивки, который всегда был в курсе, когда речь шла о важных творческих событиях, а от мамы. Ирма позвонила в краковскую гостиницу, где они остановились, рано утром и сообщила, что пришла телеграмма из Варшавы из Министерства культуры. Министерство просит срочно подтвердить ее участие, сообщить репертуар, наличие оркестровок и т. д. Анна тотчас передала все это Кшивке, тот покраснел (вероятно, был удивлен, что министерство обошлось без его посредничества) и сгоряча посоветовал ей отказаться. Но спустя полчаса передумал, постучался к ней в номер.
— Тебе, конечно, нужно ехать, обязательно, сейчас ты в великолепной форме, и я не вижу тебе равных. Грустно с тобой расставаться, но ничего не поделаешь...
— Не понимаю, — удивилась Анна, — ведь мы расстаемся ненадолго, после фестиваля я сразу же вернусь.
— Не вернешься, — загадочно сказал Кшивка. — Я уверен, и нюх меня ни разу не подводил. После этого фестиваля ты станешь знаменитостью. Солисткой. Тебя ждут другие сцены...
После некоторого молчания он добавил:
— Возможно, ты и вернешься ко мне. Лет через пятнадцать-двадцать, когда постареешь, но сцену бросить не решишься. И станешь никому не нужной: пение будет для тебя не искусством, не радостью жизни, а лишь средством заработка...
— К чему такая жестокость? — вскрикнула Анна. — Вы такой добрый, пан Юлиан, и как знать, что было бы со мной, если бы не вы...
— С тобой всегда было бы все в порядке, — глухо произнес Кшивка. — Ты не подходишь ни под какие правила. Ты — исключение, которое ставит под сомнение многие мои жизненные концепции. Удивляюсь, Анна, с какой легкостью ты преодолеваешь все преграды!..
— Он помолчал, потом продолжил: — Ты же знаешь, что я не только ценю тебя, но и люблю как самую прилежную мою ученицу... — И с грустью добавил: — Которой уже нечему у меня учиться.
— Ну, сегодня вы явно напрашиваетесь на комплименты! Но я помолчу. Уж кому-кому, а вам-то известно, что если я поеду в Ополе, то буду обязана этим только вам и никому больше.
— Себе, себе, — мягко улыбнулся Кшивка. — Себе и никому больше, Аня.
Это был второй фестиваль польской песни в Ополе — небольшом старинном городке на западе страны, очень красивом, изрезанном многочисленными каналами и потому прозванном польской Венецией...
Анна Герман приехала в Ополе одна утренним поездом из Вроцлава. В небольшом кожаном чемодане — новое светлое платье, сшитое своими руками, и партитура песни «Танцующие Эвридики». Представитель организационного комитета, который встречал участников фестиваля на вокзале, сообщил Анне и еще двум певицам, что репетиция — через полтора часа. Пожалуй, никогда еще до сих пор она не репетировала так долго и старательно, как на этот раз в Ополе. И хотя каждый нюанс, каждую ноту, каждую паузу «своей» песни она знала, как говорится, назубок, все-таки просила дирижера еще и еще раз пройти песню, иной раз останавливалась, будто пыталась сейчас, в последний момент, найти новую трактовку. Дирижер и музыканты заметно устали: они репетировали в этот день еще с добрым десятком солистов. Но они не спорили, с интересом поглядывали на Анну, тихо переговаривались, кивали в ее сторону. А когда репетиция подошла к концу, дружно зааплодировали. Сначала Анна подумала, что эти аплодисменты — насмешливый знак благодарности музыкантов за то, что их наконец отпустили. Но, внимательно всмотревшись в их лица, доброжелательные и веселые, она поняла, что ошиблась. Скорее всего, она просто понравилась оркестру...
Анна почти не слышала голосов конкурсантов. Исчезла привычная раскованность, приобретенная месяцами каждодневных концертов в провинции. Она дрожала, как дебютантка. Первым желанием было подойти к Люциану Кыдринскому — главному распорядителю фестиваля — и просить его отложить ее выступление... Она решительно направилась в сторону сцены (там в крохотной комнатке размещалась распорядительная дирекция), но внезапно остановилась и села на неизвестно как очутившийся здесь, рядом со сценой, пустой стул...
«Надо взять себя в руки, — уговаривала она саму себя, — ну, провалюсь — значит, так мне и надо, значит, не судьба...».
Небо заволокли тучи, и на зрителей начали падать первые капли дождя. Над залом появились зонтики, брезентовые покрывала, газеты. Но никто и не думал уходить. На душе вдруг сделалось весело и легко, и Анна почувствовала себя ребенком, который без разрешения родителей шлепает по лужам и радуется теплому летнему дождю. Было слышно, как Люциан Кыдринский со сцены весело переговаривается со зрительным залом. Потом она услышала свою фамилию и быстрым уверенным шагом вышла на сцену. В зале раздался смех. Ее белое нарядное платье никак не соответствовало неожиданному ненастью и начало прилипать к телу прямо на глазах... Она увидела, как кто-то из музыкантов кинулся к ней с зонтиком и встал на цыпочки, стараясь дотянуться до ее головы. Зрители весело захлопали. Из первого ряда озорно крикнули: «Валяй!»
Анна запела. Она не чувствовала капель, которые, минуя зонтик, лились по лицу и шее. Нарядное платье промокло до нитки. Она просто пела — естественно, свободно, легко, с настроением, как будто рассказывала со сцены легенду об Эвридике... Огромный зал, казалось, забыл про ливень, покоренный чарующим голосом певицы — нежным, серебристо-звонким.
На последних звуках ливень неожиданно усилился, и его гул, соединившись со шквалом аплодисментов, превратился в бурю восторга и изумления.
Это была победа. Первая настоящая, с бою добытая победа в ее творческой судьбе.
Ее поздравляли, незнакомые люди обнимали ее, до боли жали руку. Она ощущала на себе восхищенные взгляды. А сама... чувствовала себя смущенно. «В сущности, — убеждала она себя, — ничего и не произошло, никаких качественных изменений, пела я так же, как два года назад. Может быть, чуточку увереннее. Ах, как жаль потерянного времени! Ведь я могла показать «Эвридики» и два года назад...».
Сегодня Збышека не будет с ней. Как жаль! Он звонил по телефону, у него конец квартала и запарка с планом. Но он смотрел трансляцию по телевидению и чувствует себя измученным, выжатым как лимон, будто сам выступал. Действительно, когда переживаешь за очень близкого человека, куда труднее самому. «Ах, Збышек, Збышек, как я благодарна тебе, что ты тогда довез меня до вокзала... Обычная случайность. Но разве не из случайностей складывается вся наша жизнь?..»


  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(5 голосов, в среднем: 5 из 5)


Материалы на тему



Футер


    Литературно-музыкальный портал Анна Герман       К 70-летию Победы: пятилетняя Марина Павленко – участница III МТК «Вечная Память» (песня «Прадедушка»)       Царь-освободитель Александр II       Театр песни Анны Герман: фильмы и концерты       Джульетта - Оливия Хасси       ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ - ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ       Белый генеарл - генерал Михаил Скобелев       Публицистика | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Валентина Толкунова - СЕНАТОР       Владимир Васильев и Мир Балета       Орфею ХХ века МУСЛИМУ МАГОМАЕВУ       Грязная ложь КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ       ПРОРОЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО       Анастасия Цветаева | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Официальный видеоканал Марины Павленко       Они стали светилами для потомков       Ирина Бокова: «Образование — залог устойчивого развития мира!»