Анна Герман: ВЕРНИСЬ В СОРРЕНТО? – V | Эту книгу она написала, находясь в больничной койке...
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ВЕРНИСЬ В СОРРЕНТО?

(мемуары)


 

АННА ГЕРМАН,
советская и польская певица, композитор,
лауреат национальных и международных фестивалей.

 советская и польская певица Анна ГерманВ передаче «Ciocchi in famiglia» я пела песню А. Бабаджаняна на слова Е. Евтушенко. Итальянский текст написал Энцо Буонассизи. Музыка Бабаджаняна настолько там понравилась, что синьор Буонассизи, потеряв от возбуждения сон, написал текст за одну ночь. Второй песней была «Зацвету розой».
Как я уже говорила, передачу «Ciocchi in famiglia» с нетерпением ждёт вся Италия. Выступают две команды, состоящие из мамы, бабушки, дедушки и внука (либо внучки). Они соревнуются между собой, отвечая на вопросы, касающиеся различных сторон жизни. Но этим соперничество не ограничивается — необходимо ещё выполнить ряд заданий и уложиться в отведённое время.
Уже само название передачи указывает на то, что речь идёт о делах сугубо семейных. Помню, дедушке дано было задание исполнить песню, которую он когда-то пел под балконом бабушки, в то время молодой девицы. Дедушки обеих команд охотно приступили к своему заданию, вызвав на лицах своих избранниц — ныне уже бабушек — ту же умилённую и радостную улыбку, которая, вероятно, некогда освещала их юные лица.
В какой-то момент я почувствовала, что меня легонько дёргают за косу. Обернувшись, увидела присевшего за моей спиной самого младшего участника соревнования. «Синьора, — шёпотом спросил он, — скажите, пожалуйста, какой национальный польский танец — мазурка или полька?» Одним лишь ему известным способом шустрый паренёк дознался о том, что может быть задан такой вопрос, и, защищая честь семьи, решил не пренебрегать никакими средствами, ведущими к победе. Вскоре его бабушка без запинки и с торжествующей улыбкой на устах отчеканила: «Польским национальным танцем, конечно же, является мазурка!»
После того как я исполнила свою песню, обе команды наградили меня горячими аплодисментами, а один из дедушек, сицилиец, сунул в руку цветок, добытый им где-то за кулисами. Потянув меня за собой в более спокойный уголок и оживлённо жестикулируя, он весьма мило высказал мне своё одобрение: «Видите ли, синьора, нынче поют совсем по-. другому, чем в наше время. Крик, нервный, громкий ритм заглушают мелодию и все то, что хочет высказать душа. А вы поёте совсем так, как пели в те времена... Они были иными, но, поверьте, вовсе не такими уж плохими. У нас на Сицилйи люди ещё понимают, что значит настоящее пение, и умеют ценить этот дар небес. Непременно приезжайте к нам — будете нашим гостем». Несмотря на то что из-за дедушки мне сократили время выступления, считаю услышанное от него самым приятным комплиментом, который был высказан мне в Италии.
Затем было получено приглашение принять участие в программе швейцарского телевидения — в числе других исполнителей песен на фестивале в Сан-Ремо. В этой передаче я также пела песню А. Бабаджаняна и Е. Евтушенко «Не спеши» на итальянский текст Э. Буонассизи. Передачу снимали в Милане. Мы с Зосей в назначенный час явились на студию. В артистической уборной мне показали несколько платьев, самых что ни на есть радостных тонов. Мне надлежало выбрать — ведь передача шла по цветному телевидению. Увы, все эти чудные платья оказались меньше на три размера. У меня были платья, но длинные, здесь же требовалось мини. Таким образом, пришлось мне выступать в своём светло-голубом. На репетиции его даже похвалили, но режиссёр неожиданно начал как-то слишком внимательно приглядываться ко мне и делать вокруг меня все более сужающиеся круги.
«Ага, — изрёк он, наконец, с облегчением, — теперь мне понятно. — Она не должна быть блондинкой в голубом платье. Поскольку уж платье останется это... сделайте из неё брюнетку... нет, — через минуту вынес он окончательное решение, — лучше рыжевато-каштановую». Ясно, что речь шла о парике. Со мной немало помучались, прежде чем парик удалось натянуть на мою голову и затолкать внутрь довольно густые пряди светлых волос.
На этот раз Зосе было позволено снимать меня в уборной. Съёмочная площадка продолжала оставаться под запретом. Но мучения с париком были увековечены, как и моё полное преображение.
Должна признаться, что я себе в новом виде понравилась, и не только в связи с цветом парика, но главным образом потому, что волосы на нем были совершенно прямые, о каких я могла только мечтать.
Декорации привели нас с Зосей в глубокое изумление. Мне в определённый момент следовало дойти до огромных подушек, словно взятых напрокат из балета «Бахчисарайский фонтан», присесть на них и допеть песню до конца. Возле меня должен был танцевать мальчик. Пускай бы уж были и эти подушки, и мальчуган, который, кстати, хорошо исполнял ультрасовременный танец... «Погляди-ка назад, — воскликнула Зося. — Что бы это могло значить?» И в самом деле! Фон состоял из гигантского портрета Евтушенко в окружении афиш, соотнесённых с революцией 1905 года. Мы не усмотрели в том никакой логики, да и сам создатель этого эпохального творения в ответ на наш вопрос тоже ничего не смог объяснить!
По возвращении в Польшу мне пришлось переболеть всеми — затаившимися во мне — простудными заболеваниями (да, да), которые после нервного напряжения наконец дали о себе знать. Когда человеку просто некогда болеть, ему удаётся действительно отложить болезнь, но, увы, всего лишь на какое-то время. Едва напряжение хоть чуточку спадёт — расплата наступает незамедлительно. Сваливаешься и уже послушно лежишь, не вставая.
Впрочем, Пьетро постарался, чтобы я не скучала. Вскоре я получила комплект записей неаполитанских песен в исполнении Муроло. Целый альбом из восьмидесяти песен! Мне надо было выбрать двенадцать, самое большее тринадцать — для моей запроектированной долгоиграющей пластинки. Больше обычно не умещается. Записать их предполагалось во время моего следующего приезда в Италию.
Взяв в руки превосходный альбом, я в первую минуту очень обрадовалась. Какое роскошное издание! Каждая пластинка в отдельном футляре, открывающемся наподобие книги. На лицевой стороне — фотографии прежних исполнителей, а также полный перечень текстов на неаполитанском наречии и краткий их перевод на литературный итальянский язык. Обложки украшены репродукциями известных картин итальянских художников, порой — прекрасными видами Неаполя и его окрестностей. Когда первая радость миновала, я принялась внимательно прослушивать пластинки. Спустя некоторое время пришлось сознаться, что мне нравится слишком много песен. На листочке, где должна была быть выписана пресловутая дюжина, фигурировали почти все песни. «Ну ничего, — подумала я. — Видно, мне они «примелькались». Привлеку я к этой работе своих знакомых».
Таким образом, мои гости хитростью оказывались втянутыми в это ответственное дело. Но поскольку никто не располагал временем, достаточным для прослушивания всех восьмидесяти песен, я вынуждена была сама сделать выбор. В конечном итоге остановилась на двадцати песнях, из числа которых необходимые двенадцать выбрала с помощью музыкального руководителя CDI — Ренато Серио.
В Италию я приехала на этот раз в июле — наконец-то хоть не буду мёрзнуть! Сначала я должна была принять участие в фестивале неаполитанской песни, а потом записать в Неаполе свой первый долгоиграющий диск с неаполитанскими песнями.
В Варшаве лето в том году было довольно жарким. Но, приземлившись в Миланском аэропорту, я сразу ощутила принципиальную разницу — казалось, что находишься в исправно действующей... римской бане. И на все время моего житья здесь не предвиделось ничего иного. Уже на другой день по прибытии я осознала, что акклиматизация не является просто термином, изобретённым учёными. Под душем в гостиничном номере я чувствовала себя ещё довольно терпимо, но мое самочувствие резко ухудшалось, когда все-таки наступала необходимость что-нибудь надеть — даже в лёгком летнем платье было жарко, как в тулупе.
Маленькая тесная комнатка, идёт музыкальная репетиция... Здесь дошло до того, что я ощутила странное сердцебиение и начала задыхаться. Вентилятор приносил облегчение, лишь когда дул прямо в лицо — вне этой струи было душно и как-то липко. Влажность воздуха в Милане повышенная.
При таких климатических условиях нельзя работать с полной отдачей. В душе я склонна оправдывать непреодолимое отвращение итальянцев к тому, чтобы сделать какое-либо дело сегодня. «Зачем обязательно сегодня? Завтра наверняка будут более благоприятные условия...»
Однако тональность неаполитанских песен надо было выверить как можно быстрее, чтобы Ренато успел их аранжировать. Через несколько дней мы должны были уже вылететь в Неаполь. Поскольку во время моих предыдущих визитов в Италию у меня, собственно, совсем не было свободного времени, я подумала, что настала пора осмотреть город и... осуществить одно своё заветное желание. Должна признаться, что я неизлечимая киноманка. В театр всегда хочется идти с кем-нибудь, а в кино я чаще бегаю одна. Кино — рядом, стоит лишь подойти к кассе, купить билет и... можешь исчезнуть в тёмном зале, не привлекая любопытных взглядов. Дома подобные «вылазки» я практиковала довольно часто.
Итак, я дождалась вечера, когда зной хоть немного спадёт, и отправилась в кино. Кинотеатр находился неподалёку, но даже и этого небольшого расстояния оказалось достаточно, чтобы порастереть охоту и пасть духом. Однако я героически добралась до кассы (в Италии с билетами чудесно, никогда нет никаких очередей) и вскоре заняла место в почти совсем свободном ряду. Я специально выбрала пустой ряд, дабы никому не помешать, не заслонять экрана... Ряд был последним.
Сеансы в этом кинотеатре шли один за другим, без перерыва. Купив один билет, можно было посмотреть один фильм несколько раз. Неизвестно, может, и я совершила бы такое «преступление»: это был замечательный французский фильм «Мужчина и женщина», хорошо теперь известный и у нас, в Польше.
Но мне не пришлось преступать приличия и, что ещё хуже, не пришлось досмотреть фильм до конца. О нет, я не сразу дезертировала. Сначала я пересаживалась с места на место и даже с одного ряда на другой, но для настоящего донжуана ни смена кресла, ни смена ряда не являлись препятствием. Напротив — отпор со стороны «объекта», затрудняющий дело, лишь разжигает мужское самолюбие. «Какого черта, ведь пришла же одна на вечерний сеанс! Так в чем же дело?» — изумлялись, вероятно, местные донжуаны.
Я все же посмотрела эту прекрасную ленту. На другой день синьора Ванда Карриаджи предложила мне сходить на этот фильм. Пригласила также и к себе. Синьора Ванда — очень маленькая и худенькая, так что я в шутку называла ее «La mia piccola mamma» (Моя маленькая мама).
Настал день вылетать в Неаполь. В аэропорту я стала свидетельницей великолепной сцены, словно перенесённой сюда из итальянской комедии. К билетной кассе подошла пышнотелая молодая синьора, имевшая, как потом оказалось, хорошо поставленный голос. В одной руке она держала внушительный чемодан, другой обнимала двух мальчиков дошкольного возраста. Поставив чемодан и вооружившись обольстительнейшей улыбкой, синьора попросила билет до Неаполя — себе и своим «усталым малюткам».
Билетов не было (наверняка об этом было известно с самого начала). Синьора выразила безграничное удивление, но решила не сразу пускать в ход свой последний козырь. Она улыбалась, просила, воркующим голосом убеждала, что ей очень-очень надо, но кассир оставался беспристрастным — на него не действовало завлекательное колыхание бёдрами, предваряющее каждую фразу. Сравнительно мало (пока что!) был он обеспокоен и судьбой «бедных деток».
Но время шло. Взглянув на часы и сочтя, что метод мирных переговоров себя не оправдал, дама перешла в настоящую атаку. Её громкий, звучный голос раздавался на весь зал (итальянцы не только музыкальны, но в массе своей имеют хорошо поставленные голоса). Теперь, вся красная, возмущённая мать набросилась на кассира как львица, упрекая его в бессердечии, в том, что он намеренно лишает бедных, беззащитных детей отдыха (в особенности целительного йода). Говоря, а точнее, выкрикивая это, она так крепко прижимала к себе ребятишек, что они в результате разволновались и подняли неистовый рёв.
Итальянцы невероятно чувствительны ко всему, что касается детей, и мамаша это, без сомнения, учла. Вокруг наших героев немедленно образовалась толпа; никто толком не знал, в чем дело, но все мигом поняли, что в отношении детей проявлена несправедливость. Вспотевшая синьора заканчивала третий акт своего представления, видя, как кассир никнет на глазах, хватается за голову и жаждет лишь одного — чтобы это поскорей кончилось.
Вскоре я сидела в самолёте, который должен был доставить меня в Неаполь. Синьора с мальчиками тоже была здесь. В непольском аэропорту нас встречал (я летела, естественно, в сопровождении Рануччо) композитор, автор песни, которую мне предстояло петь на фестивале. С ним была его жена, молодая, красивая женщина — мать довольно большого количества детей: нe тo семерых, не то девятерых. Впрочем, если я допустила неточность, то за истекшее время она наверняка уже исправлена — в большую сторону.
С гостиничного балкона открывался вид на море — настолько чудесный, что даже американский авианосец, маячивший на горизонте, не мог вполне подавить моего восторга. На следующий день я записала на пластинку свою фестивальную песню. Оказалось, что XV неаполитанский фестиваль планируют провести прежде всего, как телевизионное зрелище, и в этом качестве он должен быть безупречно отработан в соответствии с утверждённым сценарием. Таково было решение организаторов. Каждый из трёх вечеров должен был проходить в иной местности — не перед залом с публикой, а в зависимости от «фотогеничности» пленэра — либо в прекрасном старом саду, либо во дворце, почти без публики, с учётом единственно интересов телезрителей. Но все эти старые дворцы и сады — невинная затея в сравнении с главным требованием организаторов фестиваля. Впервые все фестивальные песни должны были исполняться под фонограмму.
У меня вообще не укладывается в голове мысль, как можно проводить фестиваль путём прослушивания песен, звучащих в записи, предварительно созданной в студии. Ведь при этом совершенно исключается непосредственное общение с публикой, творческий подъем певца, который мобилизует все свои возможности, чтобы показать себя с самой лучшей стороны.
В студии никогда не запишешь песню так, как удаётся исполнить её перед публикой. Спортсмены, к примеру, когда трибуны пустуют, показывают более низкие результаты. И такое новшество было введено на фестивале в Неаполе — здесь, где всякий вкладывает в пение всю душу и дарит её публике вместе с мелодией!
Очень негативно оценили новшество и сами неаполитанцы. «С тем же успехом можно вынести на эстраду проигрыватель, поставить пластинку, а певец волен отправиться куда-нибудь посидеть за стаканчиком вина», — услышала я горький комментарий продавца газет. Что ж, замечание вполне справедливое. Однако, невзирая на проявленное жителями Неаполя недовольство, все шло в соответствии с утверждённым планом. Первый концерт состоялся в Сорренто. Я в тот вечер не пела и могла смотреть передачу из Сорренто по телевизору.
Накануне мы на небольшом пароходике добрались до острова Искья, откуда должен был транслироваться второй фестивальный концерт. От пристани до Пунто Молино крутыми улочками нас доставил в своей повозке энергичный черноволосый парнишка. Повозка его напоминала один из вагончиков детской железной дороги, какие встречаются в весёлых городках, устроенных для детей.
Мы высадились перед зданием странного вида — в форме высокой круглой башни, расположенной посреди чудесного сада с большим бассейном. Это была наша гостиница. Примерно так рисовалась мне башня из сказки Андерсена о принцессе, у которой была столь длинная коса, что она с успехом заменяла принцу... лифт.
Дворец-отель оказался внутри оборудованным с большим вкусом. Небольшие комнаты обставлены темной мебелью в старинном стиле, люстры — со свечами... В холле, где можно было побеседовать или сыграть партию в бридж, высились растущие в кадках и живые, свежесрезанные цветы. Я подчёркиваю это обстоятельство, ибо чаще видела цветы искусственные — сделанные весьма умело, но навевающие треку. Одна стена была целиком выполнена из особого стекла, позволявшего видеть все, что происходит снаружи, но самому оставаться невидимым.
В этом-то холле я сидела вечером и смотрела передачу первого концерта из Сорренто. Виллы, на которой происходило действие, не было видно, но, судя по роскошному окружающему её парку, в котором «гуляли» певцы, она была не менее великолепна.
На следующий день начались репетиции. Публику составляли только те люди, которые сопровождали исполнителей. Ибо у каждого был спутник — у кого жена, у кого муж, Друг, подруга или... даже несколько подруг. Прибыл также и Модуньо со своей очаровательной женой.
Хотя... была все же и публика — ребятишки. Они сидели на крышах соседних домов, плотной толпой сгрудились у ворот сада. За ними виднелась группа пожилых женщин. После обеда выдалось несколько свободных часов. Я отправилась на берег моря — хоть немного подышать свежим воздухом и передохнуть после репетиции. Не успела оглянуться, как меня плотным кольцом окружила детвора. Тут были несколько подростков, малолетки и даже один ползунок, который лишь некоторое время спустя присоединился к обществу.
Дети во всём мире одинаково прелестны. Их интересовал фестиваль, его участники. При этом они проявили большую осведомлённость — им, к примеру, было известно (из газет), что я — полька, ибо впервые в истории неаполитанских фестивалей в этом фестивале принимала участие иностранка, полька.
Они хотели знать, где находится моя страна, что это за страна и есть ли там такое же тёплое море. Они дотрагивались до моих волос и, причмокивая, удивлялись — настоящие! «И у меня точно такие, правда?» — спросила веснушчатая девчушка, приложив к моей косе кончик своей огненно-рыжей косички. Конечно, маленькая кокетка отлично понимала, что она тут в этом смысле единственная, поскольку все остальные головки были черные как смоль. Потом, когда мне пришло время уходить, они проводили меня до самых ворот и, прощаясь со мной (я всем по очереди пожала перепачканные чернилами руки), громко желали мне успеха.
Я успешно вышла в финал, и на другой день утром мы уже плыли обратно в Неаполь. Последний фестивальный вечер должен был состояться в огромном парке, окружающем виллу Флоридиана. На этот раз публики собралось порядочно. Приехало также несколько знаменитостей. Помню, конферансье объявил, что среди присутствующих находится известный киноактёр Витторио Гассман. Гассман привстал, с улыбкой раскланялся. Затем начался концерт.
На XV фестивале неаполитанской песни неожиданно победил Нино Таранто, актёр старшего поколения, который не столько спел, сколько станцевал шуточную песенку. Неаполитанцы, предпочитающие скорее лирические, мелодичные песни, в которых поётся главным образом о любви, о море и синих далях, с неудовольствием восприняли решение жюри.
Чувствую себя обязанной отметить, что выступление первой польки на неаполитанском фестивале снискало признание. Доказательством тому были многочисленные рецензии, где с похвалой говорилось о моем «истинно неаполитанском» стиле исполнения, а также — к великой моей радости и гордости — о «безупречном акценте прирождённой неаполитанки». Композитор и автор текста, сопровождавшие меня все время, пока продолжался фестиваль, тоже были довольны, что вручили мне свою песню.
Композитор, синьор Дженио Амато, пригласил нас к себе домой — торжественно отметить наши достижения. Я с тёплым чувством вспоминаю часы, проведённые в доме гостеприимных супругов Амато.
Сначала гостям представили всех детей по очереди — от самого маленького, ещё грудного малыша, который всего лишь две недели назад осчастливил мир своим появлением на свет, до самой старшей, двенадцатилетней девочки. Несмотря на то что половина из них ещё не вполне научились ходить, с первого взгляда было заметно, что в семье царят мир и согласие. Старшие дети без понуждения опекали младших, которые, отлично зная свои права и привилегии, тем не менее ими не злоупотребляли.
Потом был накрыт огромный стол, и гости принялись уничтожать очень вкусные блюда, приготовленные по рецептам местной кухни. За десертом ещё раз возникла бурная дискуссия на тему прошедшего фестиваля.
Вскоре по возвращении в гостиницу Пьетро вместе с отцом покинули Неаполь. Синьора Ванда в этот раз не приехала на фестиваль: она неважно себя чувствовала. Я осталась в Неаполе в обществе только что прибывшего сюда Ренато Серио. Ренато за это время успел закончить аранжировку, и теперь мы с ним могли приступить к записи на пластинку ранее отобранных неаполитанских песен в сопровождении неаполитанского оркестра с типичным для него составом инструментов.
Поскольку я всегда предпочитаю присутствовать при создании музыкального фона, я уже на другой день утром сидела в душной студии. Запись тянулась долго — как я уже говорила выше, южане не признают спешки. А жара стояла невыносимая. Через несколько дней такой работы у меня начались неприятности с сердцем. Я решила немного поберечься и следующий день провести на свежем воздухе, в особенности потому, что через день мне уже предстояло петь, а это требовало в той обстановке огромных усилий.
На крыше гостиницы был бассейн, где можно было немного охладиться, подышать воздухом, полежать в тени под тентом. К счастью, здесь почти никого не было.
Чувство одиночества, тоски по близким овладевает мной на чужой земле с первого же дня и усиливается со временем. Я уже довольно долго находилась в Италии и все более остро ощущала свое одиночество, особенно здесь, в Неаполе, где я не могла даже позвонить синьоре Ванде.
Я лежала на каменных плитах, обрамлявших бассейн, и загорала — впервые с тех пор, как приехала в Италию. Раньше такого случая не подворачивалось, да и времени не было. На тёплое голубое море взирала, как лисица на виноград. Ни разу мне не довелось в нем искупаться.
Внезапно кто-то не слишком уверенно дотронулся до моего плеча и детским голосом по-английски позвал: «Посмотри-ка, что у меня есть!»
Возле меня присел на корточки светловолосый малыш с такими синими глазами, словно это были частички неба. Минуту спустя подбежала мать и, извинившись, хотела увести своего общительного сына. «Бобби, зачем ты мешаешь даме?» — укоряла мама, таща Бобби под свой зонт. Но Бобби желал непременно показать мне свои сокровища — машинки и вскоре уже снова сидел рядом со мной. Мы с ним разговорились. Бобби шёл третий годик, он сильно шепелявил, так что мне приходилось довольно часто обращаться к его матери с просьбой перевести его слова. Потом мать Бобби отправилась в ресторан обедать — одна, поскольку Бобби с рёвом отвоевал себе ещё час — поиграть с «хорошим парнем». Мы сошли с ним в воду и там весело плескались при полном взаимопонимании.
В тот день оркестр закончил запись фонограммы, и с завтрашнего дня можно было начать записывать песни. Время, которое было куплено у студии, истекало. Для того чтобы записать двенадцать песен, оставалось два с половиной дня. Этого должно было хватить. Я приходила немного пораньше, чтобы воспользоваться помощью, которую оказывали мне владелец студии, его жена и прежде всего портье — эти славные люди поправляли моё произношение. Они делали это очень охотно, искренне радуясь каждому верно произнесённому мной слову. Даже водитель такси, в котором я ехала на студию, узнав о моих занятиях, тут же принялся посвящать меня в тайны неаполитанского диалекта.
Пластинка была напета в рекордный срок. Владелец студии, известный неаполитанский певец Аурелио Фиерро, одобрительно посмотрел на меня и заявил, что в его студии такого ещё не случалось.
Похудев на несколько килограммов (в студии было жарко и душно, как в центре джунглей, поскольку нельзя было пользоваться вентиляцией из-за необходимости соблюдать абсолютную тишину), уставшая до предела, но зато очень довольная, я на следующий день в пять часов утра выехала обратно в Милан. Возвращалась одна, так как Ренато отправился домой поездом. Я покидала Неаполь без сожаления, хотя некоторые люди готовы отдать жизнь за то, чтобы взглянуть на этот город. («Увидеть Неаполь — и умереть!»)
В Милане меня ожидала награда за неаполитанские муки в виде приглашения в польское консульство на празднование Дня национального возрождения. Я была необыкновенно этому рада. Срок моего пребывания, правда, уже перевалил за половину (я ещё никогда не жила за границей дольше двух месяцев), но я уже очень скучала. Теперь я возрадовалась, что смогу поговорить обо всем, что близко сердцу, без натянутости, по-польски. Кто сам не испытал, тот не поверит, как трудно жить среди чужих людей, не слишком хорошо зная их язык. Да, я «справлялась», но быть целый день в непрестанном напряжении! Я вникала в смысл того, что мне говорят, соображая одновременно, как правильно построить ответную фразу. Какое облегчение доставляла мне одна только мысль об этом приёме, где все слова будут ясны, понятны, известны!
Я вымыла голову, «навела красоту», даже надела клипсы, хотя они немного прищемляли уши, и поехала в консульство. Размещалось оно в прекрасном дворце. Будто сквозь сон вспоминаю подъезд, лестницу, мозаичные полы, старинную мебель. Там было прекрасно, как... в музее. С некоторым изумлением я обнаружила, что там и сям в антикварных креслах и на антикварных кушетках сидят гости, но раз уж пан консул это им позволил, то и я вскоре оказалась сидящей, нога на ногу (новые туфли!), в кругу польских инженеров из Варшавы, которые приехали в Италию в связи с передачей нам лицензии на «Фиат». Инженеры тоже были рады случаю совместно отметить праздник — они даже приехали ради этого из Турина.
Все гости получили прекрасные памятные медали, изготовленные в честь открытия Института польско-итальянских отношений. Потом провозглашалось много тостов, среди которых чаще других слышен был тост за возвращение домой. Я подметила, хотя специально эта проблема меня и не занимала, что гости-итальянцы часто отказывались от отечественных вин в пользу нашего виньяка и «чистой выборовой». Довольная, в приподнятом настроении и с книгами, которые одолжила мне жена представителя нашей авиакомпании, вернулась я в гостиницу. Это был самый приятный день за время моей жизни в Италии.
У меня выдался краткий отпуск, главным образом потому, что менеджер не справился вовремя со своими задачами. Запланированные выступления (наконец-то я должна была начать концертировать и зарабатывать деньги) попросту отложили на три недели по причинам, «ни от кого не зависящим». Я очень охотно согласилась съездить на эти три недели домой. Стоимость моего проживания в Италии более или менее равнялась стоимости билета в Польшу и обратно. Три недели дома промелькнули как один миг!
Возвращаясь в Милан, я уже знала, что мне предстоит цикл концертов, организованных редакцией газеты «Унита», а также участие в трёх телевизионных программах. Недолго передохнула в отеле; затем позвонил Ренато, чтобы договориться, когда назначить репетиции с оркестром.
Мы определили, какие песни я буду петь и в какой очерёдности. Ренато, как пианист, должен был выступать со мной в концертах и руководить местными оркестрантами. До предполагавшейся серии концертов мне предстояло получить награду «Oscar della simpatia», присуждаемую ежегодно в Виареджо самым обаятельным, самым лучшим исполнителям. Торжественная церемония вручения «Оскара» соединялась с концертом, на котором лауреаты выступали перед многотысячной публикой. Ренато отправился к своим родителям, чтобы на время концертирования взять у них машину — красный «Фиат» новой модели.
Мы выехали из Милана в направлении Виареджо. Ренато не принадлежал к числу расточительных людей. Довольно скоро я заметила, что мы уже едем не по автостраде, что дорога становится все круче и разнообразней, то огибая пропасть, пробираясь через густой лес, а порой едва не задевая какие-нибудь хозяйственные постройки. Ренато избегал необходимости платить за проезд по автостраде, выбрав более длинную, окружную, но бесплатную дорогу, доставляющую массу дополнительных эмоций. Около полудня, когда мы миновали предгорье, начали возникать странные явления, сменявшиеся в удивительном темпе. Сперва скрылось хорошо до тех пор припекавшее солнце, небо затянула свинцово-серая мгла, которая стремительно сгущалась, отчего все вокруг потемнело, так что Ренато вскоре пришлось включить фары. Мы все ещё ползли по крутой горной дороге, когда внезапно хлынул дождь вперемешку с крупным градом.
Спустя короткое время с отвесного склона на дорогу ринулись мутные, с примесью коричневой земли потоки необычайной силы. Перепуганный Ренато остановил машину на повороте возле толстого каменного барьера, отделявшего дорогу от «достаточно внушительной пропасти».
Град так сильно барабанил по ветровому стеклу, что оно не выдержало и треснуло. Машина, хотя и новая, оказалась негерметичной — сквозь щели в крыше и окнах просочилась вода. Нас, по всей вероятности, смыло бы «на этаж ниже», если бы не стена, к которой приткнулась наша машина. «А не лучше ли было бы заплатить там, внизу небольшую плату за проезд по автостраде?» — подумала я, но вслух ничего не сказала. Мужчина, у которого повреждён «Фиат», и без того чувствует себя самым несчастным человеком на свете.
Когда страшный ливень несколько унялся, а бурлящие реки превратились в анемичные струйки, Ренато решил продолжить наше путешествие. Мы двигались очень медленно, вокруг было мокро и скользко, а в довершение зла мешал плотный туман. Но чем дальше мы ехали, тем явственней он редел; небо светлело. Но вот горный хребет остался позади, и перед нами распростёрлась плоская равнина. Солнце тут снова палило вовсю, а от пронёсшейся бури не осталось следа. Конечно, ведь здесь, внизу, никакой бури вовсе и не было, даже капли дождя не упало с незамутнённых небес.
Курортники, довольные, загорелые, возвращались с пляжа. Контуры гор уже тонули в сумерках, когда, едва держась на ногах, мы добрались наконец до того места, где назавтра должен был состояться концерт.
У Ренато не было сил, чтобы провести репетицию с оркестром. Мне пришлось удовлетвориться обещанием, что репетиция будет завтра, непосредственно перед концертом. Эту ночь я спала плохо. Ренато, по-видимому, тоже. На другой день мы благополучно провели репетицию с четырьмя местными музыкантами. Я должна была спеть песню «Если ты полюбишь меня» и свою песню, исполненную на неаполитанском фестивале.
Примерно около девяти часов амфитеатр под открытым небом уже заполнился людьми. Начался длинный, трёхчасовой, концерт. Выступали не только лауреаты. Лауреаты выходили на сцену последними, и концерт заканчивался торжественным вручением награды. Статуэтка представляла собой отлитую из бронзы девушку с гитарой на чёрной подставке из гранита. Ночи там очень холодные, так что я опять жутко продрогла.
Среди получивших «Oscar della simpatia — 67» были Катарина Валенте, Адриано Челентано, Рокки Роберте. «Оскар» был вручён также нескольким актёрам театра и кино. Для меня это выступление явилось генеральной репетицией перед моими сольными концертами. Я уже знала наперёд, что они пройдут хорошо, так как публика в Виареджо принимала меня исключительно тепло. Скромность не позволяет мне сказать — восторженно. Однако нашёлся некий господин — конферансье, который несколько омрачил мою радость на этом концерте. Господин сей вообще недолюбливал женщин, и, когда ему приходилось объявлять певицу, он делал это неохотно, холодно, я бы сказала — лишь «по долгу службы». Если же «виновная» осмеливалась при этом быть выше его ростом, господин конферансье считал данное обстоятельство личным оскорблением и мстил.
Он таким образом объявил мой номер, что я даже растерялась, но вынуждена была взять себя в руки и петь. Когда я закончила, конферансье вышел на сцену и, присев возле меня на корточки, задрав голову, с шутовской миной спросил: «Ну а теперь скажите нам, сколько в вас метров». Я ответила ему внешне спокойно: «Сколько метров — не имеет значения. Важно, что я, безусловно, выше вас». Весёлый смех зрительного зала вознаградил меня за перенесённую обиду.
Как я могла заметить, ни один из получивших премию не произнёс ни единого слова благодарности. Просто с улыбкой кланялись публике. Я решила произнести «речь». Конечно, на итальянском, мысленно составив несколько фраз. Звучало это примерно так: «Добрый вечер, дамы и господа! Сердечно благодарю за присуждённый мне приз. Я очень радуюсь этой награде, но одновременно хочу заметить, что все зависит от вас, от публики. Для вас мы поем и без вас существовать не можем. Я посвящаю мои песни вместе с моим «Оскаром» тебе, дорогая публика».
Миновало несколько дней, которые Ренато провёл в родном доме, находившемся довольно далеко от Милана. Ко дню первого моего концерта он вернулся в Милан на том самом красном спортивном «Фиате». Заехал за мной в гостиницу, и вот, пробравшись через забитый пешеходами и машинами центр города, мы очутились наконец на автостраде, ведущей к Форли, где мне предстояло петь на празднике коммунистической прессы. Увы, горький опыт предыдущего путешествия быстро выветрился из памяти Ренато. Вскоре мы уже свернули на «более разнообразную дорогу», как заявил Ренато в ответ на мой вопросительный и не лишённый укора взгляд.
От Форли, где состоялся мой первый и единственный концерт, у меня осталось самое приятное впечатление. Это маленьким городок, расположенный в гористой местности. Мы добрались туда к вечеру, после многочасовой езды в машине. Петь я должна была лишь около полуночи, так что мы отправились поужинать, а потом хозяйка гостиницы провела меня в комнату, где я могла подготовиться к выступлению. Поскольку и на этот раз я оказалась одетой весьма легко (не люблю одеваться тепло, потом каюсь), а концерт проходил на открытом воздухе, она одолжила мне свою большую, тёплую шаль. На площади были поставлены столики, стулья, скамейки, обращённые к маленькой, временной эстраде, где с трудом размещалось пятеро музыкантов и солистка с микрофоном. Центр площади оставался свободным, служа местом для танцев. Между деревьями в разных направлениях были натянуты бечёвки, унизанные разноцветными фонариками.

1  2  3  4  5  6 

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.