Неизвестная Анна Герман — III | Повесть Артура Германа о тайнах своей знаменитой племянницы
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

НЕИЗВЕСТНАЯ АННА ГЕРМАН

(Документальная повесть)


 

АРТУР ГЕРМАН
писатель и журналист,
родной дядя певицы по отцовской линии.

«ГОЛЛАНДСКИЙ СЛЕД»

Ирма Мартенс-Герман — Irma_Martens_German

Ирма Мартенс,
мать Анны Герман

К пятой годовщине смерти Анны, в Караганде, где я опять в то время жил, проводился региональный фестиваль польской песни, на который я был приглашён в качестве почётного гостя. Секретарь посольства Польской Народной Республики, приехавший на это событие из Москвы, открыл фестиваль речью на фоне чарующего голоса Анны. Она, Анна, считалась символом польской песни.
На фестивале были интересные и своеобразные выступления: казахские, узбекские, туркменские певцы и ансамбли, а также других народов региона, пели песни из репертуара Анны и интерпретировали их на свой, национально окрашенный, лад. Это не было фальсификацией наследия певицы, а его обогащением. Об этом я и говорил в своём коротком выступлении.
Перед заключительным концертом мне позвонили из областного управления культуры и попросили сказать участникам фестиваля несколько слов… по-польски.
— Почему по-польски? — спросил я, изображая непонимание.
— Ну как же, ведь если вы действительно дядя Анны Герман, то должны быть поляком.
— Простите, но по-польски я не буду, не умею выступать...
— Почему?!
— Я не поляк, а немец, и мой родной язык, как и родной язык Анны Герман, немецкий, а не польский!
— Что за чушь вы тут... — и гудки в телефонной трубке.
«Дядя Анны Герман — немец» — это был, конечно, нонсенс. Ведь знал же весь мир, что её отец поляк, а мать голландка. То, что Анна и ее мать в Польше и в Советском Союзе не хотели и не могли быть немцами, вполне понятно, и в этом не их вина. И что в Советском Союзе всё немецкое очернялось или в лучшем случае замалчивалось, также понятно: сказалась война. Поэтому Анна Герман, которой восхищались и которую любили во всём мире, особенно в Советском Союзе, не могла себе позволить быть немкой, тем более что мать была «голландского» происхождения.
Когда моя сестра Луиза гостила у Анны в Варшаве, она однажды вечером ждала на автобусной остановке Ирму. Та несколько опоздала и, приближаясь к остановке, громко, чтобы все ожидающие автобус могли слышать, спросила:
— Waut es de Klock? (Который час?).
Луиза, также громко, ответила:
— Sewen! (Семь!)
Этот короткий диалог на нижненемцком диалекте, который близок к голландскому, как и голландский близок к немецкому (одна языковая семья), должен был, наверное, создать впечатление, что они говорили на голландском. Но когда Луиза в Варшаве прощалась с Анной и Ирмой, Анна в какой-то связи сказала на том же «голландском» языке, то есть на пляттдойч:
— De aula baste Mensch oppe Welt wea mine Oma («Самым хорошим человеком на свете была моя бабушка»).
Они были втроём, и не было никого рядом, кому бы нужно было доказывать, что это «голландский язык».
Ирма на это ответила со слезами на глазах:
— И это она считает необходимым говорить каждому, кого встречает…
«Голландские предки» Ирмы приехали в Южную Россию не 300 лет тому назад, когда ещё не было никакой эмиграции в Россию — ни из Германии, ни тем более из Голландии. В Москве, правда, была Немецкая слобода, где во времена царей Алексея и Петра поселялись иностранные ремесленники, не обязательно немецкие. А в Новгороде немцы жили ещё раньше. При этом не надо забывать, что немцем назывался всякий инородец, не умевший говорить по-русски, то есть по-русски немой. Поэтому «немцем» мог быть и голландец, и швед, и итальянец.
Но в Средней Азии 300 лет тому назад, то есть в конце XVII века, ни один немец не проживал, ни один «голландец» (читай: меннонит). Они, меннониты, приехали на Украину, на остров Хортица при Екатерине II. Отвоёванные у Турции земли на Юге Украины нужно было осваивать. Русские помещики не спешили перемещаться туда со своими крепостными, разве что Чичиков собирался поселить свои мёртвые души на Херсонщине, чтобы получить на них побольше земли.
Огромные земельные угодья принадлежали генерал-фельдмаршалу Григорию Потёмкину, фавориту царицы, и ему нужны были не мёртвые души Чичикова, а трудолюбивые руки меннонитов. Он-то и был одним из инициаторов их переселения. Лет за двести до этого они из пограничных районов между Нижней Германией и Голландией перебрались в устье Вислы, и язык у них был тот же нижнегерманский диалект, на котором они говорят сегодня. А после раздела Польши в 1772 году эти «польские» меннониты подпали под власть прусской короны.
И вот новое переселение — в конце XVIII века они прибыли на остров Хортица на одноимённой речке — всего около 2000 человек в десяти колониях. Первый поток переселенцев в 1789 году состоял из более бедных меннонитов. Богатые крестьяне переселились чуть позже, в 1804-1806 годах, но не на Хортицу, а на речку Молочную. Эти поселения получили у меннонитов обобщающее наименование «Молош».
В их семьях было много детей — до 16-18, — и скоро земли стало не хватать. Отсюда они уже распространились в Крым, на Кавказ и в Сибирь.
Родное село матери Анны, Ирмы, — Великокняжеское, возникло как одна из дочерних колоний на Кубани в 1862 году, а не при Екатерине II, как утверждается в некоторых интервью.
Колония Великокняжеское получила 4500 десятин земли и поначалу называлась Вольдемфюрст. В 1926 году в пяти здешних сёлах проживало 1374 переселенца-меннонита и 1514 неменнонитов с 6186 га земли. Как видно из этих данных (взятых из «Меннонитского лексикона», т. IV, стр. 490), Великокняжеское было не одним селом, а конгломератом из пяти сёл, и немцы в них были разных вероисповеданий. К лютеранам, кстати, относилась семья моей мачехи Фриды Герман, родственницы отца в третьем поколении. Её дед, Готтлоб Фридрих Герман, переселился сюда из села Нойхоффнунг на Берде вскоре после основания Великокняжеского. Очевидно, семьи Зименс и Герман жили в разных сёлах, так что могли и не знать друг друга.
В 1989 году из Караганды и других городов Казахстана в Запорожье прибыло железной дорогой два вагона меннонитов, чтобы отметить двухсотлетие своего переселения в Россию. Первый секретарь тогда ещё действовавшего обкома партии тепло приветствовал гостей и устроил всех в гостиницы и на квартиры. Они приехали в Запорожье, потому что отсюда, с острова Хортица на Днепре, началось распространение меннонитов в другие регионы России, а впоследствии — в Канаду, США и Южную Америку.
Здесь не место рассматривать 500-летнюю историю меннонитов, полную лишений и страданий. Напомним только, что основатель их вероучения, меннонитства, Менно Симонс (1496-1561), действительно был голландцем. Он жил и трудился во времена Реформации в Германии, то есть в 15-16 веках. С тех пор меннонитам приходилось много раз менять как местожительство, так и подданство: согласно их вероучению, они не берут в руки оружие и не дают клятву, но всем королям и князьям нужны солдаты, поэтому они всячески притесняли меннонитов.
Когда российская царица в конце 18 века пригласила их из Германии (а не из Голландии!) в Россию, они давно были онемечены. Дома они говорили на своём диалекте, но во время богослужения и в школе говорили на Hochdeutsch, то есть на литературном немецком языке.
Среди меннонитов, которые в 1789 году прибыли на Хортицу, были такие фамилии, как Мартенс, Гизбрехт, Зименс, Пеннер, Гардер, Гайдебрехт и другие, по которым бывшие российские меннониты, ныне живущие в Германии, узнали и меннонитские корни Анны Герман.
При этом не следует забывать, что понятие меннонит обозначает не национальную принадлежность, а вероисповедание. Среди меннонитов сегодня в Германии есть и швабы, и выходцы из Пфальца, и даже чехи. Однако главным образом меннониты — это выходцы из приграничных с Голландией областей и с Фризских островов, о чём свидетельствует и распространённая среди меннонитов фамилия Фризен. Со временем произошёл семантический сдвиг в содержании слова, и сегодня слово «меннонит» нередко употребляется для обозначения человека, говорящего на нижнегерманском диалекте.
В России были десятки, если не сотни сёл, где говорили на этом диалекте. И в нашей семье тоже все знали этот «голландский» язык.
Во время войны многие меннониты снова стали называть себя голландцами, чтобы избежать трагической судьбы других российских немцев, на которых обрушились репрессии только из-за их немецкой национальности. Но сотрудники НКВД в вопросах национальности, очевидно, разбирались лучше, чем сегодня иные кандидаты наук и профессора: все меннониты были депортированы в Казахстан и Сибирь наравне с другими немцами и мобилизованы в трудармию, где гибли так же, как и другие российские немцы. Правда, отдельным меннонитам удавалось добиться признания их голландцами (напр., писатель Иоганн Варкентин), и хотя голландцы не значились в списках для депортации, это еще не значило, что им удастся избежать общей судьбы российских немцев.
Мать Анны, Ирма окончила в Великокняжеском немецкую школу и училась на немецком отделении Одесского пединститута, где студенты знали её как немку. И в её паспорте стояла отметка: немка. Об этом я узнал от женщины, которая в Одессе училась с Ирмой и даже жила с ней в одной комнате. Она же мне подарила фотографию тех времён.
Теперь, пожалуй, можно всё поставить на свои места: родители Анны, как отец, так и мать, были российскими немцами, которые наряду с немецким литературным языком владели также нижнегерманским диалектом. Этому диалекту, как и немецкому языку, Анна выучилась у бабушки и матери, и её родным языком был немецкий, а не русский и тем более не польский. Окружение Ани, правда, было русско-узбекским, и вполне возможно, что в её семье говорили и по-русски. Но родной язык остаётся родным на всю жизнь.


 

«ОБВИНЕНИЕ НЕ ПОДТВЕРДИЛОСЬ…»

В своем письме от 7 ноября 1989 года Ирма пишет:

«Анна родилась 14 февраля 1936 года, и через год я с ней поехала в Ташкент — по всем данным, она была безнадёжно больна. Ойген и моя мама тоже поехали с нами. У Ани были тиф и страшная дизентерия. От неё остались кожа да кости, и врачи не видели спасения. Один старый узбек дал нам кожуру граната, сказал, что в ней много солнца, и посоветовал, что нам с нею делать. Мы её отварили и дали Ане этот отвар вместе с виноградным соком. Наш ребёнок, слава Богу, поправился.
Ойген и Вильмар, мой брат, вернулись в Ургенч, и после этого я их больше не видела.
В своей книге Жигарев пишет, что мы в Ургенче прожили десять лет. Это ложь.
Фридрих родился 26 февраля 1938 года, когда его отца уже не было. Мальчик, которого Жигарев в своей книге называет Игорем, умер в 1940 году. В своей книге Жигарев вообще много наврал, ни разу не встретившись со мной».

Когда Ойген был арестован, Ане был год и семь месяцев. Ирма была беременна Фридрихом, и когда он родился, была привязана к нему, так как он был болезненный с самого рождения.
Разумеется, Ирма во всём могла рассчитывать на помощь своей матери, и несколько раз она сходила в прокуратуру, где вывешивались списки арестованных «врагов народа». Ойгена в них не было. Один из сотрудников прокуратуры «сжалился» над женщиной и сообщил ей, что Евгений Герман осуждён на десять лет «без права переписки». В то время она ещё не знала, что эта формула сотрудниками НКВД употреблялась вместо слова «расстрел».
Ирма не теряла надежды. Она доверила детей матери и подалась в Москву, чтобы узнать в НКВД что-нибудь об Ойгене и о своём брате. Немногие женщины отваживались тогда на такое: ведь вполне можно было и не вернуться.
Когда её пропустили к одному из сотрудников, тот, сидя за маленьким окошком, спросил, откуда она приехала.
— Из Ташкента.
Сколько же животной ненависти нужно было накопить в себе, чтобы ответить доведённой до отчаяния женщине:
— Из Ташкента? Так в Ташкенте и спрашивайте. Причём тут я?
Больше она ничего не могла узнать, и дальний путь оказался напрасным.
От кондукторши в вагоне по дороге домой она узнала, что в Новосибирской области, недалеко от станции Осинники, есть огромный лагерь, в котором 18 000 заключённых. Не найдёт ли она там Ойгена или брата?
Ирма не знала, что в стране сотни таких лагерей. Она поехала в Сибирь с матерью и детьми, стала работать в школе учительницей немецкого языка — их там, как и по всей стране, не хватало. При первой возможности она отправилась в Управление лагеря и стала спрашивать о муже и брате. У чиновников она встретила лишь удивление. Видимо, до Ирмы никто им таких странных вопросов не задавал. И тут всё было напрасно...
Позднее она узнала, что её брат погиб в одном из северных лагерей под Котласом. По другим сведениям, он находился в Кузбассе и погиб там. Официальных сообщений семьям погибших никто не посылал.
От Ойгена вообще не было никакого следа. А более чем через полвека я получил следующий документ:

ПРОКУРАТУРА РЕСПУБЛИКИ УЗБЕКИСТАН,
ГСП-700047, 12.04.93 № 13/79-93

Ответ на заявление.
В дополнение к нашему письму от 18.03.93 года сообщаю, что при ознакомлении с материалами архивного уголовного дела установлено, что Ваш брат Герман Евгений Фридрихович, 1909 года рождения, до ареста проживал в городе Ургенче Узбекской ССР и работал бухгалтером на хлебзаводе. Органами УНКВД Хорезмского округа (г. Ургенч) Герман Е.Ф. был арестован 26 сентября 1937 года. Ему вменялось в вину то, что, являясь агентом германской разведки, на протяжении ряда лет проводил шпионско-вредительскую деятельность.
Постановлением тройки НКВД Узбекской ССР от 21 сентября 1938 года Герман Евгений Фридрихович был осуждён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 11 октября 1938 года.
Военной прокуратурой Туркестанского военного округа по делу в 1957 году проведено дополнительное расследование, обвинение, выдвинутое против Германа Е.Ф., не подтвердилось. По протесту военного прокурора ТуркВО Военный трибунал ТуркВО своим определением от 15 ноября 1957 года постановление тройки при НКВД Узб. ССР отменил и уголовное дело в отношении Германа Евгения Фридриховича производством прекратил за недоказанностью.
Справка о реабилитации Германа Е.Ф. Военным трибуналом ТуркВО выслана 28 марта 1975 года его сестре Герман Луизе Фридриховне по адресу г. Целиноград, ул. Комсомольская 2, кв. 54.
Повторно справка о реабилитации не высылается.

Старший советник юстиции Т.В. Дерень.

Я знал человека, который в то же время, что и Ойген, находился под арестом в Ургенче и после отбытия срока вышёл на свободу живым. Он рассказывал мне, что однажды видел Ойгена, когда его вели на допрос (или с допроса — он не мог сказать с точностью). Его нельзя было узнать. Его лицо представляло собой кровавое месиво. Из этого можно сделать вывод, что он отклонял выдвинутые против него обвинения. Ойген мог бы избежать истязаний, так как приговор был всё равно ясен.
Из присланного мне документа видно, что Ойген был реабилитирован не в 1956, как утверждается в книге Жигарева, а в 1957 году.


 

ПОЧЕМУ ПОЛЬША?

Анна Герман вполне могла бы избрать для себя и своего творчества «свободный мир» — во время гастролей по Соединённым Штатам ей предлагали такой вариант. Но она отказалась от него не из какого-то высокого чувства принадлежности к социалистическому лагерю, как это изображает Жигарев в своей книге, а по чисто личным причинам. Анна уже знала, что означает жить в чужой стране: ведь и в Польше она оказалась, будто неоперившийся птенец, выброшенной из родного, пусть и неприютного, гнезда. Ей остались песни первой и единственной родины, с которыми по амплитуде живущих в них чувств не могут сравниться другие песни мира и которые она пела с особым чувством светлой грусти.
Во время одной из гастрольных поездок по Советскому Союзу известный композитор Матвей Блантер попросил Анну спеть его «Катюшу». Эту песню любили и пели многие годы, и во время войны она постепенно превратилась в бодрую маршевую песню, и даже наводящие на врага ужас реактивные установки были названы её именем. Говорили, что и немецкие солдаты её пели; правда, со своими словами.
Анна вникла в лирический текст и в мелодию и нашла, что это — красивая лирическая песня. Такой она её и спела под аккомпанемент автора. После чего Блантер признался, что эту песню он так себе и представлял, и что без его желания она стала маршевой. Очарованный интерпретацией Анны, он предложил ей переехать в Советский Союз.
— Здесь у вас будут высшие звания и ордена, квартира в Москве. Слушатели и сегодня уже вас боготворят. Что там Польша, бедная страна?.. Подумайте о моём предложении, оно исходит не от меня одного. Мои друзья и я сможем помогать вам…
Анне не нужно было размышлять над этим предложением. Она помнила рассказы мамы об отце, трёх её братьях, сгинувших в подвалах НКВД и в советских лагерях; помнила о том, как мать сама пряталась от мобилизации в трудармию и от возможного ареста; помнила, что в Польше они нашли убежище, хотя поначалу им трудно было там, особенно маме. Польша тоже была коммунистической страной, но политический климат тут был более мягкий, и такие зверства, какие были в СССР, тут вряд ли были возможны. В Польше она ходила в школу, окончила университет и во время волнений в стране она с другими студентами поднималась на баррикады, чтобы сражаться за свободу своей новой родины.
Эту подробность из своей биографии она рассказала Луизе и мне, когда мы были втроём, о ней не написано ни в одном интервью, ни в одной книге — в 1974 году всё ещё было опасно открыто говорить о таких «преступлениях»: она легко могла последовать за своим отцом, будь она трижды Анной Герман.
Она хорошо помнила того солдата — ей было уже десять лет, — который проверял их документы, когда мать, бабушка и она с группой евреев, получивших разрешение вернуться в Польшу, стояли уже перед вагоном. С ехидной улыбкой он сказал:
— Не думайте, что там вам будет лучше.
Это должно было означать, что руки КГБ и там достанут, если нужно.


 

МУЖЕСТВО МАТЕРИ

В мою задачу не входит пересказывать биографию Анны Герман — это более или менее правдоподобно сделано другими авторами. Да для полной биографии у меня и нет исчерпывающей информации. Свою задачу я вижу лишь в том, чтобы осветить всё, что связано с отцом Анны, моим братом. В описании двух последних лет его жизни мне приходится опираться только на интервью и письма Ирмы. Но какими бы неполными не были содержащиеся в них сведения, из них всё же вырисовывается, что после ареста Ойгена Ирма оказалась верной и бескорыстной женой и матерью.
В своей книге «Вернись в Сорренто?» Анна подробно описывает катастрофу в Италии, случившуюся 27 августа 1967 года.
Концерт в маленьком итальянском городе Форли длился до часа ночи. Анна очень устала, как и её двадцатилетний водитель Ренато, который, как он признался Анне, всю предшествующую ночь ездил по Швейцарии и не спал вовсе. Тем не менее, он хотел провести ночь не в Форли, а в Неаполе, где номера в комфортабельном отеле были уже оплачены.
Они ехали по скоростной дороге. По всей вероятности, Ренато заснул и при скорости в 160 километров в час съехал с дороги. Утром водитель проезжавшего там грузового автомобиля нашёл искорёженный красный «Фиат». Ренато сидел за рулём без сознания, но без значительных травм. Через несколько часов после того, как Ренато в больнице пришёл в себя, от него узнали, что он вёз Анну Герман, после чего поехали и нашли её, отброшенную на двадцать метров от места катастрофы. (Следует заметить, что за эту аварию, причинившую Анне неимоверные страдания и, без сомнения, сократившую её жизнь, Ренато не понёс никакого наказания. Во всяком случае, в прессе не было сообщений по этому поводу.)
У Анны была опасная рана на голове, множество переломов, и она бы истекла кровью, если бы её нашли чуть позже. Она находилась в таком состоянии, что было не ясно, выживет ли она вообще.
Мать Анны и её жених, Збигнев, получили визу сразу. Официальное распоряжение гласило: «Визу выдать немедленно, состояние безнадёжно».
Ирме предстояло дать жизнь своей дочери во второй раз. Конечно, хирурги творили чудеса — они собирали Анну буквально по кусочкам. Но та любовь, то самозабвение, с которым Ирма ухаживала за ней, поистине поразительны. Анна узнала её лишь через двенадцать дней после катастрофы. От подбородка до пят она была закована в гипсовый панцирь. Профессор Дзанолли сам прооперировал la cantanta polacca (польскую певицу). Одна нога находилась на растяжке и тоже не могла двигаться. Одна рука неподвижно лежала на одеяле. Малейшее движение одного лишь пальца причиняло нестерпимую боль.
Пять месяцев неподвижности в панцире. Боли во всём теле невыносимые. Анне так хочется хотя бы изменить положение руки или ноги, но это невозможно. Она на грани безумия, она теряет сознание, плачет, умоляет снять с неё панцирь.
Всё это мать выдерживает со стоическим терпением. Она сидит у постели больной дочери, и трудно сказать, кто из них страдает больше. Когда Анне становится нестерпимо тяжело, Ирма берёт её руку и держит её, и силы матери перетекают в тело Анны и успокаивают её. Мать постоянно рядом с дочерью, угадывает все её желания и исполняет их. За эти пять месяцев и последующие шесть «вертикализации» Анны, Ирма сама превращается в медсестру. Она держит ей голову, которую Анна разучилась держать самостоятельно, водит её за руки и учит ходить, как когда она была ещё ребёнком...
…Когда после войны Ирма с Анной и матерью приехала в Польшу, Анна вскоре пошла в школу и очень быстро усвоила польский язык. Ирма была учительницей немецкого языка с высшим образованием, но в первое время должна была довольствоваться любой работой. Она устроилась в прачечной. Очень скоро она тоже справилась с польским языком и стала опять работать учительницей. Когда в 1975 году Ирма посетила нас в Целинограде, она писала учебник немецкого языка для польских школ.
Анна в своей жизни, наполненной концертами и гастрольными поездками по всей планете вплоть до Австралии, всегда находила в матери надёжную опору.
С 1978 года всё чувствительнее становились боли в ноге, где было «слишком много пластика». А через десять лет после катастрофы Анна была поставлена перед жестокой истиной: рак, несомненное следствие той катастрофы. Тогда она смогла преодолеть смерть, но оказалось, смерть из неё не уходила. Анна готовилась к ней мужественно.
В письме ко мне от 5 сентября 1982 года, то есть непосредственно после смерти Анны, мой брат Вилли писал мне:
«От Анны лично я получил последнее письмо шестнадцатого марта прошлого года, когда она уже почти два года была больна. «Это рак», писала она. Анна очень хотела ещё пожить пару лет для своего мальчика. Её и мой день рождения совпадали — 14 февраля. Она прожила 46 лет. Её последней песней, которую она сочинила и которую она, как пишет Ирма, часто пела, была «Отче наш».
В одном из интервью убитая горем мать роптала на свою судьбу и в своём отчаянии воскликнула:
«За что Господь послал моей семье и мне такие испытания? Почему он отнял у меня единственную дочь? Она не занимала чужого места на свете, она всегда была милой, доброжелательной к людям. Так почему же ей было суждено умереть так рано, оставив сиротой семилетнего сына? Спрашиваю и не могу найти ответа».
На гранитном постаменте на могиле Анны на варшавском кладбище выгравированы слова, которые можно считать credo Анны: Господь — Пастырь мой (Псалом 22, 1).
После смерти Анны Ирма перенесла всю свою любовь на внука, семилетнего Збышека.


 

«ФИНАНСОВЫЙ РОМАН В ПИСЬМАХ»

Если бы советское правительство выплачивало, согласно законам морали и человечности, денежные компенсации «за моральный ущерб» родственникам всех невинно расстрелянных и погибших в лагерях и тюрьмах, финансовая система СССР рухнула бы задолго до его развала.
Ирма, конечно, знала, что такие компенсации, как правило, не выплачивались. И если она, тем не менее, обратилась к Ю.В.Андропову, то этот шаг объясним только тем, что она, как мать Анны Герман, всё же может рассчитывать на исключение из правил. И она не ошиблась, что явствует из переписки между нею и тогда уже генсеком ЦК КПСС Андроповым. Эти документы были найдены в кремлёвском архиве и опубликованы в журнале «ЧИП» («Чудеса и Приключения»), №8, 2000, стр. 61 под рубрикой «Под семью печатями» и под названием «Финансовый роман в письмах»:

«6. 03. 1983, Ирма Бернер Андропову:
Может быть, Вы знаете эстрадную певицу Анну Герман. Я — её мама. У нас в течение трёх лет после смерти Анечки собралось огромное количество долгов. Старый дом не совсем перестроен, даже не хватает стен. Сегодня я практически осталась одна, хотя в принцнпе есть внук и эять. Я слыхала, что за моральные травмы, связанные с несправедливым осуждением близких, делались соответствующие материальные компенсации. Если бы мой муж был с 1937 по 1955 год со мной, его зарплата составила бы значительную сумму, и моя семья жила бы неплохо. Понимаю, что моя просьба немного запоздала. Но нельзя ли её сегодня рассмотреть и по возможности удовлетворить? Денежная компенсация за мужа помогла бы мне в основном решить стоящие передо мной материальные проблемы.

8. 07. 1983. Главный военный прокурор А. Горный — в ЦК КПСС:
Проверкой установлено: Герман Евгений Фридрихович, родившийся в 1909 году в Лодзи (Польша), гражданин СССР, бухгалтер хлебозавода в г. Ургенч по обвинению в принадлежности к иностранной разведке и антисоветской деятельности приговорён к расстрелу и расстрелян 11.10.1937 г. (ошибка: 1938 г. — А. Г.). 15.11.1957 г. реабилитирован.
В деле имеются сведения, что в момент ареста на иждивении Германа Е.Ф. находилась жена Мартенс Ирма Давидовна и дочь Анна в возрасте 1,5 года. В годы Великой Отечественной войны Мартенс И.Д. вторично вышла замуж за польского гражданина, приняв фамилию мужа Бернера, погибшего впоследствии на фронте, а затем выехала на постоянное жительство в Польшу. Выдача денежной компенсации в размере зарплаты, которую осуждённый мог бы получить в период после необоснованного ареста до дня его посмертной реабилитации, о чём просит гр-ка Бернер, действующим законодательством не предусмотрена...

19. 08. 1983. Ю. В. Андропов — Н. А. Тихонову, предсовмина СССР:
Думаю, что нужно найти пути, чтобы помочь семье А.Герман.

31. 08. 1983. Н.А.Тихонов — Ю. В. Андропову:
Связывать предоставление помощи И.Бернер с реабилитацией её мужа нет оснований, а помощь целесообразно оказать в разовом порядке в сумме 4000 руб. (173,2 тысячи злотых) по линии Исполкома Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца.
В деле есть завершающая его запись:
«Совпосольство в Варшаве о положительном решении данного вопроса проинформировано. Ответ И.Бернер будет дан одновременно с передачей материальной помощи. Царенко, 05.09.1983».


 

ЗАПРЕТНЫЕ КОНФЕТЫ

Как я предсказывал в своей шутке, после гастролей Анны в Целинограде Луиза и я стали известны в городе как тётя и дядя Анны Герман. Слава Анны была уже велика — а это было в конце 70-х годов, то есть после возвращения Анны на эстраду — и она всё чаще появлялась на телевидении. Пожалуй, не было человека в Союзе, который не знал её.
Через год Ирма навестила нас в Целинограде. Муж Луизы незадолго до этого умер, и Ирма остановилась у неё. Она познакомилась с городом и тщательно готовилась к посещению местного театра. После Варшавы этот областной театр ей показался уж очень провинциальным, но на пару спектаклей она всё же сходила — в свои шестьдесят пять она всё ещё интересовалась литературой, музыкой и театром.
Неожиданно у неё разболелся зуб, и надо было идти к врачу. Когда Луиза привела её в поликлинику, где в коридоре на стульях и скамейках сидели ожидающие, Ирма решила идти домой — такой очереди она давно не видела. Надо было что-то предпринять, и Луиза пошла к главврачу…
И вот Ирма уже сидит в зубоврачебном кресле, и мать Анны Герман обслуживают самым внимательным образом.
Но ни о гастролях Анны Герман в Целинограде, ни о родственниках с отцовской стороны, которых она нашла в этом городе, не было речи ни в одном из последующих интервью Ирмы. Также и фотографии, которые сделал Давид Нойвирт и которые были переданы ей, никогда не упоминались и не публиковались. Мы, ближайшие родственники отца Анны, отодвигались в сторону, так как могли разрушить фундамент созданной защитной легенды…
Я подарил Ирме набор из пяти долгоиграющих пластинок с русскими народными песнями, романсами и оперными ариями в исполнении Шаляпина, которые Анна впоследствии неоднократно слушала. На этих пластинках была и песня «Из-за острова на стрежень», которую она позже стала петь сама.
В 1980 году я ушёл на пенсию, и мы с семьёй вернулись в Караганду, где жили раньше. Однажды я получил от Ирмы письмо, которое она отправила из Бреста, где гостила у подруги. Она писала, что экономическое положение в Польше драматически обострилось и что у них — я предположил, что и у Анны — материальные трудности. Анна уже болела и не могла много зарабатывать.
Мы с женой собрали продовольственную посылку и побежали на почту, чтобы поскорее отправить её. Там нам дали длинный список запрещённых к вывозу товаров. В списке значились шоколад, конфеты, мясные продукты, то есть как раз самые ценные и питательные. Нам пришлось вынимать из фанерного ящичка один продукт за другим и слушать грубые замечания почтовых работников, которые, очевидно, привыкли рассматривать каждого, кто имеет дело с заграницей, как потенциального врага.
В конце концов, в ящике остались какие-то крупы и вермишель — позорище. Тогда мы попросили служащую разрешить хоть несколько конфет «Мишка на Севере» Карагандинской кондитерской фабрики — для маленького Збышека, что нам и было дозволено. Во время всей этой процедуры мы ни словом не обмолвились об Анне Герман — нам было неприятно упоминать её имя в связи с этой посылкой, да нам бы и не поверили. Затем последовало ещё несколько не очень любезных замечаний по поводу написания адреса за границу, и мы пошли домой.
Поздно ночью — было уже после двенадцати — зазвонил вдруг телефон. Это был звонок с почты. Очевидно, ночью ещё раз тщательно проверяли посылки, особенно те, что шли за границу.
— Извиняйте, что нарушили ваш сон, — услышал я в трубке ангельский голосок. — Почему Вы не сказали, что посылка для матери Анны Герман? Мы все её так любим — я имею в виду Анну! Мы только сейчас вспомнили имя матери. Пожалуйста, приходите хоть щас и ложьте всё обратно в посылку, и мы её тут же оформим… Значит, Вы и вправду её дядя?.. И кого только нет в этой Караганде!
— Спасибо, отправьте посылку такой, как есть.
Позже Ирма писала, что посылку она получила, поблагодарила нас и заметила вскольз, что понятие «трудности» в Польше имеет несколько иное содержание, чем в Советском Союзе…
Дни Анны были уже сочтены. Мы получили телеграмму от Ирмы в пятницу, а похороны должны были состояться в начале следующей недели. Весть о смерти Анны распространилась быстро — через работников телеграфа — и я получил несколько звонков соболезнования. Ещё долго друзья мне звонили, чтобы я переключил телевизор на программу, по которой в этот момент пела Анна.
Но на похороны ни я, ни Луиза поехать не смогли — так быстро наши «органы» выдать визы были не в состоянии…

© Настоящая книга является первой публикацией о происхождении Анны Герман, о судьбе её отца и других родственников по отцовской линии. Любое использование материала данной книги полностью или частично без разрешения правообладателя и редакции Федерального журнала «СЕНАТОР» запрещается.

1  2  3  4 

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.