Неизвестная Анна Герман – II | Документальная повесть Артура Германа о тайнах своей племянницы
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

НЕИЗВЕСТНАЯ АННА ГЕРМАН

(Документальная повесть)


 

АРТУР ГЕРМАН
писатель и журналист,
родной дядя певицы по отцовской линии.

ОТЕЦ АННЫ

Мать наша, т.е. бабушка Анны по отцовской линии, умерла от тифа летом 1923 года, когда моей младшей сестре Луизе был всего год. Нас осталось восемь полусирот, и в дом пришла мачеха. Старшие мои братья – Вилли, Ойген и Давид, а также сестра Берта либо работали, либо ещё учились и редко появлялись дома. Как Вилли, так и Ойген выучились бухгалтерскому делу в Хальбштадте, культурном и учебном центре меннонитов на Украине на реке Молочная, но призванием Ойгена была музыка.

Ойген ГЕРМАН - Eugen German

Ойген Герман,
отец Анны Герман

B последний раз я видел Ойгена во Фридрихсфельде на Северном Кавказе, когда мне было девять лет. Мой старший брат Вилли помнит его лучше, и в его воспоминаниях можно найти не одну строку, посвящённую Ойгену:
«Он был создан для более терпимого, доброго мира. Дитя солнца и муз, он пел, музицировал, сочинял стихи и музыку к ним, приступил даже к сочинению драмы. Весёлый общительный нрав, богатство фантазий (также и в придумывании проказ, которые никогда не были злыми, но за которые его всё же наказывали) – он был надёжным товарищем и заводилой сельской молодёжи.
Спортивный, атлетически сложенный, он выигрывал каждую борьбу, не вызывая при этом никакой зависти. Девушки любили его, а он – их (что у такого рода людей очень понятно). Даже многие годы спустя меня спрашивали: что делает Ойген? Где он?
Ойген был подобен молодому растению с огромными жизненными силами. Твёрдой руке опытного воспитателя следовало бы дисциплинировать его природные силы, подчинить их законам строгого труда над самим собой. Американская амплитуда возможностей, в том числе и в церковной сфере, со своими консерваториями и колледжами, могла бы обеспечить ему обширное образование.
– Я слышу хоры, каждую ночь я пою в хоре. И сейчас у меня в голове звучат могучие голоса хорала «Как олень трубит».
Он учился музыке, где придётся. Полгода – у опытного хормейстера. Потом устраивал праздники песни. В один такой праздник у нас остановилась семья Браун, знакомых отца. Они привезли с собой арфу, которая тут же непреодолимо заинтересовала Ойгена. Арфа в селе! Тогда такое случалось, если это село было немецким.
Рано утром, когда в доме ещё все спали, Ойген бесшумно вынес арфу в сарай, разобрался в её разноцветных струнах и... к утренней молитве с обязательной песней перед завтраком Ойген эту песню сопровождал игрой на арфе. В то время ему было 19-20 лет».
В 1929 году наш отец был арестован как священник и осуждён на пять лет лагерей. Через полтора года он умер в лагере близ Плесецка в Архангельской области, где сегодня ракеты стартуют в космос. Вилли и Давид (третий брат) нелегально перешли польскую границу и направились в Восточную Пруссию. Прячась от пограничного разъезда, оба пролежали некоторое время во рве, наполненном холодной дождевой водой. Давид заболел, и Вилли дотащил его до германской границы буквально на себе. Давид умер от менингита, и Вилли похоронил его в Хайлигенбайле (Маммонове).
В это опасное предприятие Ойген не был посвящён, так как был уже женат. Он работал бухгалтером фабрики-кухни на одном угледобывающем комбинате в Донбассе. Хора общины уже не было, музыкальные способности Ойгена оказались невостребованными, жизнь становилась безрадостной. Иногда Ойген заходил в клуб комбината, слушал, как пели-играли участники самодеятельности: советская действительность властно проникала во все сферы жизни. Но это были не его песни, не его музыка.
Постепенно Ойген был втянут в попойки начальства. Нередко он появлялся домой подвыпившим, и его жена Альма, дочь того регента, у которого Ойген раньше учился, необыкновенно красивая и любящая женщина, с глубокой грустью ощущала, как муж всё больше удаляется от нее и от маленького сына. Но она не знала, что он нужен той компании, чтобы сводить дебет с кредитом. И он это делал. Внезапная ревизия вскрыла значительную недостачу, и Ойген оказался перед неминуемым арестом.
Придя домой, он, бледный и растерянный, собрал всё самое необходимое в портфель и сказал Альме, что должен немедленно уехать, но скоро вернётся. Он знал, что говорит неправду, но уйти нужно было как можно скорее. После этого она его никогда больше не видела…
Правонарушения, подобные тому, которое совершил Ойген, в то время наказывались двумя-тремя годами тюрьмы или лагерей. Но он хорошо знал, что его будут судить не как обычного растратчика: отец арестован как враг народа (хотя эта формула в обиход вошла несколько позже), два брата «предали социалистическую родину», Вилли теперь жил в фашистской Германии. Так что арест означал бы для него верный конец. Поэтому он решил перейти через горные хребты Средней Азии… и перебраться к брату. Оттуда он надеялся помогать и семье. Но всё сложилось иначе.
До отрогов Тянь-Шаня в Узбекистане дорога была длинная и опасная. Если бы он находился в розыске, то мог бы в любой момент услышать роковые слова: «предъявите документы», после чего его бы отвезли туда, откуда он приехал, но уже в наручниках и под охраной... До Узбекистана он добрался, но граница для него осталась недоступной. Тогда он решил устроиться на работу, чтобы иметь время изучить окрестности.
И тут, в отчаяния и в полном одиночестве, на краю света среди чужих людей, он случайно встретил молодую немку Ирму, с которой мог говорить не только на родном немецком, но и «по-голландски», то есть на Plattdeutsch – нижненемецком диалекте, которым Ойген тоже владел с детства. И какие дуэты они пели под аккомпанемент Ойгена на гитаре!
«У меня был хороший голос, – вспоминает Ирма в одном интервью, – но мне было далеко до него». Но этому голосу суждено было воскреснуть в дочери Ойгена и Ирмы – Анне, которая пронесла его далеко за пределы своих обеих родин.
В письме от 7 декабря 1989 года Ирма писала мне:

«Мы с мамой жили в Чимионе под Ферганой на нефтепромысле. Я работала в школе. Однажды появился Ойген (она таки пишет: Eugen, не Евгений. – А.Г.), он работал в конторе. Мы познакомились и «поженились» (кавычки Ирмы. – А.Г.). Когда Киров был убит Сталиным, Ойген страшно запаниковал. Поговаривали, будто разыскивают убийцу (хотя убийца, Николаев, был известен. – А.Г.). Однажды местная телефонистка мне сказала: «Спрашивали вашего мужа». – «Зачем?» – «Так ведь Кирова убили!» – «Но что у моего мужа общего с этим делом?»

Затем мы решили бежать в Ургенч. Там Ойген работал в торговле, а я – в школе».
Город (или посёлок?) Чимион не упоминается ни в одном из известных мне интервью. Речь всегда идёт только об Ургенче. Однако в автобиографическом очерке «Воспоминания матери» Ирма подтверждает наименование этого посёлка, в котором она встретилась с Ойгеном. Об Ойгене она пишет следующее:
«Высокий, красивый, с серо-голубыми глазами и волнистыми волосами. Раньше был регентом хора. Он отлично говорил по-немецки, по-голландски (т.е. пляттдойч. – А.Г.) и по-русски. Он прочитал множество книг, знал наизусть массу стихов, пел, играл на гитаре и на скрипке. Узбеки его очень уважали».
Эти воспоминания Ирма написала на польском языке, и они были переведены на немецкий. Но свои письма ко мне она писала по-немецки, и я в них ничего не изменил. Немецкий был для неё не иностранным, а родным языком, на котором она говорила и писала дома, в немецкой школе села Великокняжеское (Краснодарский край, ныне входит в Ставропольский край – ред.) и будучи студенткой немецкого отделения Одесского пединститута.
…Но какова же дальнейшая судьба Альмы, первой жены Ойгена, а также их сына Руди в далёком Казахстане, куда они были депортированы из Украины уже без него?..
Когда Руди, названный в честь младшего брата Ойгена, был ешё маленьким ребёнком, Альма после депортации сначала жила в ауле №7, который сегодня является частью казахстанского города Павлодар на Иртыше. Умелая портниха, Альма часто шила для заказчиков у них дома, и ей приходилось брать ребёнка с собой. Он был красивым, хорошо воспитанным мальчиком, очень похожим на отца. Затем Альма переехала в Ермак, также на Иртыше, и, что называется, вкалывала, пока не смогла купить домик и корову. Только-только выбралась она из самой чёрной нужды, как её арестовали и осудили на семь лет лагерей. Причина мне не известна – по всей вероятности, из-за Ойгена.
Теперь мальчик снова оказался в ауле у бабушки и двух тёток с материнской стороны. Домик и корову пришлось продать, и когда Альма досрочно, через четыре года, освободилась, она опять оказалась у разбитого корыта. И опять швейная машинка «Зингер» строчила день и ночь.
В 1952 году Рудольф и ещё два немецких мальчика отлично закончили десятилетку, но золотых медалей им не дали – ведь они были немцами. Рудольф поехал в Семипалатинск, чтобы поступить в педагогический институт, но и там всем немцам сказали: «спецпереселенцев не принимаем».
Фрида Вольф, соученица и подруга юности Руди, которая сегодня тоже проживает в Германии, в Рамштейне, вспоминает: «После этого удара судьбы Руди был так возмущён, что поклялся стать акушером и душить каждого новорождённого немецкого ребёнка, чтобы уберечь его от предстоящих унижений и издевательств. Разумеется, это был лишь крик отчаяния».
Районо разрешило ему работать учителем математики в отдалённой сельской школе. В следующем году, после смерти Сталина, он снова поехал в Семипалатинск и сдал вступительные экзамены без труда. Альма, его мать, поехала с ним:
– Здесь я одна, а шить могу и там, чтобы помогать ему и быть с ним. Отсюда это вряд ли возможно.
Там, в снятой крошечной комнате, они жили четыре года. Он в своём углу выполнял свои студенческие задания, она в своем шила и утирала слёзы, вспоминая то счастливое время, когда Ойген учился у её отца дирижированию и когда они полюбили друг друга. Они поженились, хотя родители были против ранней женитьбы – им было всего по двадцать лет.
Руди окончил институт и получил направление в среднюю школу городка Аягуз недалеко от китайской границы. Вскоре он стал заведующим учебной частью школы, а затем и её директором.
Альма всегда мечтала о том, чтобы женой Руди стала Фрида Вольф, так как знала её с детства и с Руди они были хорошими друзьями. Но как это в жизни часто бывает, всё вышло иначе. Он познакомился с одной пьющей женщиной, русской, которая и его пристрастила к спиртному. Она же его и «окрутила».
Когда он женился, Альма не смогла жить в этой семье. Она вернулась к своим сёстрам, опять портняжничала, пока снова не смогла купить домик.
Следует заметить, что в то время труд портнихи неплохо оплачивался, так как в торговле готовой одежды почти не было, а заказчиками обычно были состоятельные люди, которые могли расплачиваться деньгами и продуктами из закрытых распределителей, отсутствовавшими в торговле.
Когда Руди со своей женой (у них было уже два сына и дочь) снова вернулся в «родной» поселок, где жила мать, Альма вскоре умерла: пристрастие Рудольфа к алкоголю окончательно надорвало ей сердце. Это было в 1977 году, когда Руди в школе №33 снова стал преподавать математику. Сам Руди умер в 1985 году в пятьдесят два года, пережив на три года свою сестру Анну Герман.
До самой смерти Альма была убеждена, что Ойген жив и что мы, его братья и сёстры, скрываем от неё его местонахождение. В действительности же никто из нас ничего не знал о нём. Если бы он прожил дольше, рано или поздно нам стало бы известно, где он находится. Во всяком случае, ни Ойген, ни Ирма за три года их совместной жизни не подавали никаких вестей о себе, что нетрудно понять. Правда и то, что он очень переживал за сына, но пути назад не было – это нам с Луизой рассказала Ирма во время своего приезда в Целиноград в 1975 году.
Берта и Ольга, мои старшие сёстры, которые придерживались традиционных христианских представлений о семье и браке, никогда не признавали Ирму женой Ойгена. «Его жена Альма», – говорили они.
Берта переписывалась с Альмой до самой её смерти. Альма, верующая женщина, была Берте гораздо ближе светски ориентированной, образованной и прагматичной Ирмы, с которой она почти не имела контактов. Но пение Анны Берта любила, особенно её лирические песни. Ведь Берта выросла под немецкие народные и духовные песни, которым осталась верна до конца жизни. В сибирском селе Солнцевка, куда война забросила её с семьёй из Украины, она организовала хор запрещённой общины евангельских христиан-баптистов и осталась его «матерью» до глубокой старости, даже когда подросли молодые, более образованные регенты.
То же самое делала и наша сестра Ольга в Луговом, в Казахстане. Она занималась с детьми в воскресной школе, какую сама когда-то посещала в далёком детстве. Её несколько раз вызывали в райком партии, предупреждали и угрожали, требовали, чтобы она прекратила свою «антисоветскую деятельность». Но Ольга не дала себя запугать. Времена изменились, и она уцелела.
Подобным же было отношение к Ирме и у Вилли: после своего посещения Анны Герман и, надо полагать, Ирмы, он не стал приглашать её к себе. Ирма не скрывала своей обиды:
«Вилли, этот великий проповедник… был нашим гостем, но меня он к себе так и не пригласил... От так называемых христиан не идёт ничего честного, ничего откровенного, ничего утешительного. Рай только для них. Я тебе пишу, как оно есть».
Об этом высказывании Ирмы Вилли ничего не знал, и я ему о нём тоже никогда не писал. В своём письме от 11 августа 1976 года он пишет Луизе, нашей младшей сестре:

«Я только что написал письмо Анне в Варшаву и думаю о том, что Ирма, её мать, сейчас, наверное, находится в Волгограде-Сталинграде – она мне об этом писала. Приедет ли она снова к вам?
По договорённости с Анной Ирма сделала нам щедрое предложение: чтобы мы, Германы, с востока и с запада встретились у неё в Варшаве, так как у вас из этого, по всей видимости, ничего не выйдет.
Я сердечно поблагодарил её за это, но втайне сомневаюсь в возможности такой встречи и в том, смогли бы мы, как мы этого хотим, без помех и от всей души, с глазу на глаз – выговориться. Ирма тебе уже писала об этом? Анне я на это ответил, что хотел бы, чтобы и ты, и Артур об этом подумали, что мы на 1977 год снова должны подать заявление о поездке».
(Луизе в 1977 году разрешили поехать в Варшаву только после четвёртого заявления, и я поэтому не осмелился подвергнуть себя таким мытарствам и унижениям. Мы были всё ещё людьми мечеными. - А. Г.)
«Из советского консульства вместе с отказом на предыдущее заявление пришёл ответ, что новое заявление на визу можно подавать лишь по истечении годичного срока. Что вы об этом думаете? Луиза, напиши мне, пожалуйста, считаете ли вы это дело перспективным?
Ирма посетила своё родное село Великокняжеское и пролила слёзы. Невозможно снова найти то, что потеряно навсегда».

Как видно из письма, наши отношения с Ирмой в то время были вполне нормальными. Они начали меняться после смерти Анны, когда в средствах массовой информации стали появляться публикации с некоторыми высказываниями Ирмы, которые и дали толчок к написанию настоящей книги.
Кстати, из нашей встречи тогда ничего не вышло.
…В те годы, когда маленький Рудик так остро нуждался в помощи, Берта со своими тремя детьми сама прозябала в крайней нужде: её муж погиб в заключении, Луиза и я тоже находились в заключении или только вышли из него, брат Рудольф в лагере умер, Ольга со своим мужем и тремя детьми также жили в крайней нужде и нищете. Никто из нас не мог помогать Альме. Ольга в течение полугода собирала для умирающего в лагере брата Рудольфа топлёное масло от козы, отрывая его от собственных голодных детей, но опоздала и казнила себя потом за это всю свою жизнь.
Ирма знала о существовании Альмы, и когда была уже в Польше, узнала её адрес. Несколько раз она предлагала Альме свою помощь, но Рудольф, сын Ойгена, отклонил её, как и помощь от Анны Герман, которая, узнав о своём брате, очень обрадовалась. Анна такой холодности к себе не заслужила – на ней не было никакой вины в его судьбе.


 

ОПАСНАЯ ФАМИЛИЯ – ГЕРМАН

Следующие высказывания взяты из разных интервью того времени, когда всевидящая цензура уже отсутствовала, а германофобия сверху уже не подогревалась. Тем не менее, дух этих высказываний по главной для данной книжки теме не изменился…
С помощью средств массовой информации мать Анны многое сделала, чтобы максимально завуалировать происхождение Анны, ее отца и свое собственное, и поначалу я был склонен приписать именно ей все фантазии в публикациях об Анне. Тем более что когда Ирма в 1975 году гостила у нас в Целинограде, она в моё отсутствие сказала моей жене:
– Не думайте, что они (т.е. Луиза, я и Ойген. – А. Г.) немцы. У немцев нет таких красивых лиц. Они могут быть только поляками.
Из письма Ирмы в декабре 1989 г.:


«Луиза говорила, когда сёстры вашей матери к вам приезжали, вы, дети, их не понимали. Я думаю, это был польский язык. (На самом деле это был пляттдойч, нижненемецкий. – А.Г.). Я часто говорила, если меня спрашивали, кто родственники Анны: тесть Герман (Hormann) был немец, мать – полька. Они жили в Польше, и отец Анны родился в Польше».

Тут для несведущего читателя всё непонятно. Кто такой «тесть»? Что означает «родился в Польше»? И чья мать – полька?
За два-три года совместной жизни с Ойгеном Ирма, несомненно, имела достаточно возможностей узнать, кто он. Значит, у нее по-прежнему были основания скрывать правду? Или многолетняя боязнь так овладела ею, что она и теперь по инерции старалась всё завуалировать и дистанцироваться от всего немецкого – даже в разговоре с моей женой?
Совсем недавно я сам стал жертвой одной журналистской утки, и моя прежняя уверенность в какой-либо вине Ирмы основательно поколебалась. В апрельском номере 2003 года издания Землячества российских немцев в Германии «Volk auf dem Weg» появилась статья Петера Винса «Вклад в интеграцию и взаимопонимание между народами» – о первом в Германии фестивале имени Анны Герман в Эверсвинкеле. В этой статье, между прочим, сказано:

«Интервью с Артуром Германом, братом живущей в Польше матери Анны Герман, объясняет, почему этот первый фестиваль песни носит её имя».

Во время фестиваля я познакомился с автором этой статьи и смог убедиться, что он – серьёзный и достаточно образованный человек, чтобы отличить брата отца от брата матери певицы. Каким образом я стал братом матери Анны, я себе объяснить не могу – ведь я ношу свою фамилию вот уже 83 года, никогда не отрекался ни от неё, ни от моих предков, а Ирма, мать Анны, имеет совсем другую девичью фамилию. Ошибка ли это автора статьи, или редакции, я не стал выяснять. К сожалению, эта статья была перепечатана в нескольких газетах.
Подобные истории могли, конечно, приключиться и с цитатами, которые я привожу ниже. Из них возникает очень неясный образ как певицы, так и её матери и отца. Судите сами.
«Анна-Виктория Герман происходила из древнего голландского рода, лет 300 тому назад осевшего в России». (Лия Спадони, «Наша Анна», 1985).
В этой цитате не уточняется, чей «голландский род» это был – род отца или род матери Анны. Но мы уже знаем, кем были предки Анны со стороны отца. Если же имеется в виду род Ирмы, то должно бы присутствовать уточнение «по материнской линии». Оно, однако, отсутствует.
Такой же ошибкой являются и упоминаемые 300 лет: первые меннониты – а семья Ирмы была меннонитской – появились в России гораздо позже.
Полный сумбур и в вопросе о датах. Так, в журнале «Польша» в №1 за 1988 Беата Гайда пишет: «История семьи Ирмы Бернер восходит к началу XIX века, когда её прадед эмигрировал из Голландии в Россию».
С этим утверждением можно бы согласиться, так как в 1804-06 гг. на Украину из области устья Вислы переселились более состоятельные меннониты – именно такими были предки Ирмы по её утверждениям. Однако в «Комсомольской правде» от 30 октября 1993 года Виктор Шуткевич в интервью, взятом у Ирмы, пишет: «Как известно, во времена Екатерины II в Среднюю Азию переселилось много немцев. Вместе с ними переехала большая группа меннонитов из Голландии, среди которых были и мои (т.е. Ирмы. – А. Г.) предки».
Как здесь сочетается несовместимое: Екатерина II, Средняя Азия и меннониты?
Так, когда же эти предки всё-таки переселились – триста лет назад, двести сорок, или в начале XIX века? Столько лет в пути – не многовато ли?


«В сталинские времена меня с мужем Евгением Мартенсом сослали в Ургенч. Муж был музыкантом. Его расстреляли. Там я случайно познакомилась с одним молодым поляком по фамилии Герман. Он был кадровым военным». (Татьяна Гордеева, «СПИД-Инфо, 2000).

Как Ирма попала в Ургенч, она описала сама: «Тогда мы решили бежать в Ургенч».
На нефтепромыслы в Фергане, в Чимион, где служил ее брат Вильмар, и работала мать, Ирма приехала после окончания немецкого отделения Одесского пединститута в качестве учительницы немецкого языка. То, что ни Ойген, ни Ирма не были сосланы в Ургенч злым Сталиным, я уже подробно описал, даже за счёт доброго имени брата. И мужа её звали не Евгением Мартенсом, а Евгением Германом. А у молодого поляка Герман – это не фамилия, а имя, что подтверждается несколькими другими интервью Ирмы.
Позже, после смерти Анны, появляются интервью, где у её отчима, оказывается, тоже фамилия Герман, то есть фамилия её родного отца…
Сколько же тумана может быть напущено в одном коротком абзаце!

«Свою фамилию Анна-Виктория получила от своего отчима, поляка, с которым её мать заключила фиктивный брак ради эмиграции в Польшу, подальше от войны». (О. Рябинина, «АиФ» №8, февраль 2001).
«Одним из учителей оказался поляк по имени Герман». (Ю.Васильков, «Труд», 08.05.1988).

Но имя отчима Анна никак не могла унаследовать как фамилию.
Мой брат Вилли пишет в своём письме от 19 марта 1980 года:

«Ирма Бернер в книге записей браков и рождений в Лодзи (где наш отец посещал семинар проповедников. – А. Г.) нашла запись о рождении Ойгена от 1909 года и этим смогла доказать, что мы – «поляки»: прямая выгода для Анны».

В книге Жигарева я внимательно искал фамилию отчима Анны, но так и не нашёл. Между прочим, в этой книге, как утверждает и Ирма, Герман – польский кадровый военный, а вот в интервью Ирмы Татьяне Гордеевой он – учитель. Польский офицер в русско-узбекской школе, не зная русского языка, учит детей?!
Даже в официальных документах, которые Ирма получала, например, из Главного политического управления Войска Польского в ответ на её запросы о судьбе отчима Анны, он называется не по имени-фамилии, а «ваш муж», что не соответствует стилю документов такого рода. В справке о реабилитации Ойгена, которую мы получили, его полное имя Герман Евгений Фридрихович повторяется шесть раз, и ни разу он не упоминается как «ваш брат». Именно так, а не иначе, пишутся официальные документы, будь то в России или в Польше.
И в письме от некоего Ковальского, якобы фронтового товарища отчима Анны, отсутствуют его имя и фамилия. Вряд ли это случайности. Ведь носила же Ирма фамилию Бернер! Откуда она?
По Жигареву, Герман, фиктивный муж Ирмы, пал геройской смертью под каким-то Ленино. Но под каким? Их ведь было наверняка не один десяток.


 

ЕЩЕ ОДНО ОБЛАКО ТУМАНА…

Я представляю себе всё следующим образом: в Ургенче в свидетельство о рождении Анны Герман, несмотря на отсутствие регистрации брака у родителей, были внесены имя и фамилия её настоящего отца, Ойгена Германа, на русский лад Евгения Германа – это тогда не составляло проблемы. А когда Ирма нашла данные о рождении Ойгена в Лодзи, возникла удачная возможность документировать «польское происхождение» Анны…
Если у Ирмы брак с тем польским Германом был юридически оформлен, то вполне логично, что на основании этого брака она смогла в 1946 году выехать в Польшу, хотя сам Герман якобы погиб в 1943 году (по другой версии он остался жив, но к Ирме не вернулся).
Намёк, что Герман, может быть, жив, вновь и вновь повторяется в книге. И не удивительно, что возникают вопросы. Сама Ирма выражается однозначно: «Всё, что в книге написано, брехня. …Ни одного интервью, ни одной рецензии, всё сам насочинял. Так что ты не зря удивляешься». (Из письма Ирмы в декабре 1989 г. – А.Г.).
По этой книге трудно судить и о том, был ли брак с поляком Германом для Ирмы с самого начала фиктивным, лишь с целью выехать в Польшу, «подальше от войны»:

«Ирма в упор взглянула на Аню, потом смущённо опустила глаза:
– Понимаешь, Анюта, я встретила одного человека, он полюбил меня и хочет, чтобы я стала его женой, а ты – его дочерью.
Мать ждала детских слёз, упрёков, но девочка улыбнулась...
– Это дядя Герман? Я всё понимаю, мама.
Свадьбу сыграли через месяц... Герман взял Аню на руки.
– Ну что ж, Аня Герман, вот ведь смешно – фамилия твоя Герман, а теперь у тебя новый отец по имени Герман...».

Отсюда, однако, подтверждается, что у Анны была фамилия Герман еще до того, как у неё появился отчим по имени Герман!

«...Позже (после письма Ковальского. – А.Г.) Ирма мучительно вспоминала, что же окончательно повлияло на её решение отправиться на родину мужа, в далёкую, чужую для неё Польшу. Наверное, письмо Ковальского. До него, говоря откровенно, она и не помышляла об этом». (Стр. 14 и 20-21).

Но это письмо пришло уже после «героической гибели» Германа, то есть, после «фиктивного брака» с целью выехать в Польшу.
Как видим, различные авторы весьма противоречат друг другу.
Послушаем, однако, что сама Ирма говорит в ранее упоминавшемся интервью Татьяне Гордеевой от 21 января 2000 года, которое Ирма собственноручно подписала фамилией Мартенс-Герман:

«Там (в Киргизии. – А.Г.) я случайно познакомилась с молодым поляком по фамилии Герман, он был кадровым военным. Этот парень очень нежно ко мне относился, но я не могла ответить на его чувства. Тогда он предложил мне оформить фиктивный брак и взять его фамилию. Таким образом, он хотел спасти меня от ссылок. Мы оформили этот брак, и новый муж записал меня в группу поляков и евреев, которых должны были вывезти из Советского Союза в Польшу».

Какие новые факты содержит это высказывание? То, что фамилия фиктивного супруга якобы Герман – эту «неточность» мы уже знаем. То, что познакомилась Ирма с ним не в Ургенче, как у Жигарева, а в Киргизии – это разночтение я отношу на счёт Жигарева: после ареста Ойгена Ирма с семьёй больше не жила в Ургенче; об этом мне написала Ирма сама, и этому её утверждению у меня нет оснований не верить.

«Не многим известно, что Анна Герман – дочь правнучки голландского сына польского эмигранта». (В.Мастеров, «Московские Новости», 13-19 февраль, 2001).

Дочь правнучки голландского сына польского эмигранта... Кто бы мог растолковать всю эту тарабарщину?

«Ирма Герман, мать некогда популярной у нас певицы Анны Герман, живёт ... в Варшаве». (В. Шуткевич, «Комсомольская. Правда», 30 октября 1993).

Здесь уже принимается за факт то, что Ирма носит фамилию Герман. Не Бернер, не Мартенс и не Зименс, а – Герман.
Как видно из всех этих цитат, вокруг происхождения Анны существует путаница, которая поддерживалась годами, чтобы скрывать правду.

В своём интервью с Ирмой польская журналистка Беата Гайда в журнале «Польша», 1988, № 1 («С визитом у матери Анны Герман»), пишет:
«В 1946 году пани Ирма с дочерью и матерью поселились в городе Нова-Руда, куда должен был приехать её второй муж, пан Бернер, который ещё в Советском Союзе вступил в ряды Войска Польского, чтобы как можно быстрее вернуться на родину. Увы, она снова осталась одна – второй муж не вернулся с войны».
Итак, пан Бернер, то есть Герман Бернер – так зовут на деле отчима Анны? Как же выглядят после этого утверждения, будто Анна унаследовала фамилию своего отчима?..
Анна получила свою фамилию не от отчима пана Бернера, а от своего родного отца. И в её свидетельстве о рождении наверняка указана его национальность – немец, за которую он и был расстрелян не как польский, а как «немецкий шпион», и которую и Ирма, и Анна вынуждены были всю ее жизнь тщательно скрывать…
Дети рождаются не от отчимов, а от отцов. И в годы, когда правда перестала быть столь опасной, в средствах массовой информации появился, наконец, и родной отец Анны – Евгений Герман. Но всё ещё – «польского происхождения».
И вот вам, пожалуйста, пятый пункт в паспорте Анны, который для советских властей, несмотря на постоянно декларируемый «пролетарский интернационализм», служил важнейшим критерием для оценки личности. По этому критерию мгновенно и бесповоротно «узнавали» и врага, и «националиста», и кто чей шпион, и даже кому на ком нельзя жениться.
В том факте, что Ойген родился в Лодзи, когда там учился его отец, и заключается всё его «польское происхождение». Фридрих Герман, отец Ойгена и дед Анны, со своей женой Анной Герман и тремя детьми вернулся после учёбы домой на отцовский хутор в Омской губернии, и вряд ли мог предвидеть, что когда-нибудь в его чисто немецкой семье, в которой все дети были принесены аистом, а не кукушкой, один его сын окажется вдруг поляком. Про другого сына, Вилли, который родился там же, этого никто никогда не говорил и не писал.
Кстати, оба ребёнка Ойгена и Ирмы были названы в честь родителей Ойгена – Анной и Фридрихом. Фридрих умер в младенческом возрасте, и в одном интервью уже называется Фредериком, тоже на польский лад. Жигарев в своей книге назвал его даже... Игорем.
О времена! Даже мертвые не имели права сохранить своё собственное имя!

Продолжение

© Настоящая книга является первой публикацией о происхождении Анны Герман, о судьбе её отца и других родственников по отцовской линии. Любое использование материала данной книги полностью или частично без разрешения правообладателя и редакции Федерального журнала «СЕНАТОР» запрещается.

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.